"СЕАНС ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ"

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "СЕАНС ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ" » Стихи и проза » Проза (немного о грустном и серьезном)


Проза (немного о грустном и серьезном)

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

Название: Душа в беде,
             автор: Erämaajärvi.

Парнишка, сидящий на парапете, наконец пошевелился. Герман, оторвавшись от грустных мыслей - из университета его выгнали незаслуженно, за непосещаемость - скосил глаза. То ли педик, то ли наркоман: растрепанные волосы, залитые черным глаза. Чуть шатаясь, парнишка пошел прочь, глядя под ноги. Герман, помедлив, пошел следом. Этот тип не казался опасным. Хорошо, если нарк. С этими отморозками легко договориться, они безо всяких заморочек могут впустить к себе в дом кого угодно, и не удивятся, увидев тебя утром на своей кухне, даже если не вспомнят, откуда ты взялся. Этой ночью Герман пробовал спать на скамейке в парке - попытка провалилась. Легко погасить сигарету о собственную ладонь, трудно терпеть укусы комаров на улице летней ночью.
Паренек впереди остановился, поднял глаза - они стояли возле устремленного в сумеречное небо готического собора. Может быть, он хотел войти – но так и не решился. Герман усмехнулся. Странный молодой человек замер, запрокинув голову, потом медленно опустился на землю. Герман, не долго думая, уселся рядом.
- Че, хорошо? – спросил он наконец.
Тило удивленно глянул на присевшего на каменную мостовую рядом парня. Несколько секунд он раздумывал, промолчать ли, грубо послать (с риском получить в нос – этот ударить может) или ответить нормально. Кажется, повода для агрессии пока не было. Поэтому Тило, не глядя на Германа, буркнул "Угу" и снова уставился на стены величественного сооружения.

- Прет, да? – спросил Герман уже не так уверено.
- Ммм... – промычал паренек.
- Меня зовут Герман, - бывший студент настырно сунул руку под нос юному готу, вынуждая представиться и пожать ее.
- Тило, - ответил странный парень, поднимая наконец лицо и рассматривая незваного собеседника: молодой человек, года на 2, на 3 старше самого Тило. Одежда неплохая, общий вид неряшливый, на лице будто написано "мне на все плевать"; волосы до плеч, светло-русые, не мытые, на щеках легкая щетина – смахивает на вокалиста "Нирваны".
- Пойдем выпьем, - с ходу предложил Герман, придумывая, как бы ненавязчиво выведать у Тило о его жилище – вдруг живет с родителями, тогда заявиться к нему на ночь вряд ли представится.
- Не хочу.
- Парень, меня вчера выгнали из универа, я чувствую, что просто должен напиться по этому поводу. Стремно пить в одиночестве. Почему бы тебе не составить компанию? Если конечно тебя мама не ждет, – хмыкнул он.
- Не ждет, - отстраненно ответил Тило.
- Один живешь?
- Угу.
- Учишься где-нибудь?
- Не-а...
- А, работаешь?
- Ну, ээ, типа того...
Он сказал это таким тоном, что Герман подумал, уж не уличная ли шлюха этот мальчишка. Вполне мог быть – бледное (особенно в темноте) женственное лицо, тонкая фигурка, странные черные шмотки, в общем-то, ничего девочка, только денег на нее у Германа, пожалуй, не хватит.
- Ну и кем работаешь? – бестактно осведомился он.
- Да... эээ... стихи пишу, - пробормотал Тило.
Герман рассмеялся.
- Во даешь, что, правда?
- Ну, типа того... для журналов всяких разных... Ну, там... Как придется, - Тило поглядел на Германа немного враждебно, ему не очень хотелось рассказывать о себе первому встречному. Лучше и в самом деле напиться, это могло бы скрасить один из бесконечных вечеров, полных тоски и отчаяния. Он уже месяц не общался ни с кем, не считая продавцов в магазинах и бухгалтера, отдавшего ему небольшой гонорар за рассказы на прошлой неделе. Он бы не стал искать компанию и дальше, если бы компания не нашла его сама.
- Ну... Пойдем тогда в бар какой-нибудь, - проговорил он не очень уверенно.
"Наврал наверно про стихи, маленькая дрянь. Только денег на тебя у меня все равно нет, разве что так дашь, за выпивку" – подумал Герман, презрительно кривясь.

***

Бар "Тени" – любимое место панков, готов и металлистов Берна. Все столики, не удивительно, заняты, Тило и Герман устроились на высоких табуретках у барной стойки. Герман сперва с любопытством глядел по сторонам – с такими ребятами ему не доводилось много общаться. Ирокезы диких раскрасок, пробитые заклепками кожаные брюки и куртки – все черное, изредка мелькают алые и белые пятна. На их фоне Тило выглядел еще более-менее цивилизованно. Германа позабавили его тонкие, изящные брови, размазанные синяками черные тени на глазах, черные ногти и серебряные украшения на пальцах и шее. "А все не так страшно, пожалуй, ребенок просто играет в вампира, а я-то подумал..." – улыбнулся Герман, когда Тило удивленно и хмуро отказался от предложения угостить его выпивкой.
Они уткнулись каждый в свое пиво. Герман допил раньше, заказал еще, Тило старался не отставать, хотя не особенно любил пиво. После полутора кружек Герману надоело молчать и он растекся длинным рассказом про университет и гребаный худ. граф., про то, что преподы не ценят талант и требуют только следования традициям и канонам, и что делать там, в общем-то, нечего, только вот предки его все твердили, что Герману нужен диплом. Но это уже не важно, предков он не видел целый год и вряд ли увидит в ближайшее время, может, вообще не увидит, ему наплевать.
Иногда Герман делал паузы, давая возможность Тило что-нибудь сказать, если тот захочет, но юный гот в основном молчал. Только при упоминании о сволочах-преподах, которые не понимают талантов, он переспросил, хорошо ли рисует Герман и, вздохнув, сообщил что хотел поступать в консерваторию.
- Это че, музыка что ли? Ты еще и играешь на чем-то?
Тило кивнул, но развивать тему не захотел. Герман продолжал свою речь, под которую они прикончили по третьей кружке пива. Тило явно соображал с трудом, и Герман решил, что парень готов.
- Ты тут далеко живешь?
- Нееет, недалеко...
- Один, да?
- Угу.
- Дык может, я у тебя заночую, а? Мне добираться хрен знает куда, а на такси тратиться жалко.
- Угу... – ответил Тило. Герман довольно кивнул, он не ожидал другого ответа, паренек сразу показался ему добросердечным, несмотря на свой мрачный и угрюмый вид. Под действием алкоголя Тило расслабился, даже пару раз улыбнулся – одними уголками губ, глаза остались грустными, но этот страдальческий взгляд, наверно, был у него от природы.

Тило наконец повернул ключ в замке, дверь открылась. Квартирка показалась Герману такой же забавной, как и ее обитатель. Мебели почти не было, зато на столе стоял компьютер, подключенный к нему синтезатор, две клавиатуры и гордое устройство "мышь", два магнитофона, высокие колонки. Все это было обвито сложной системой из микрофонов, тройников, переходников и проводов, стелящихся по полу к двум розеткам. Сам пол завален книгами, кассетами, в углу - видео-двойка, на кровати и стуле какие-то темные одежки, у зеркала гора черт-знает-чего – лучше не копаться. Одинокая флейта на подоконнике.
- М-да, офигеть, и чем ты тут занимаешься?
- Я тут музыку записываю, - уже не смущаясь ответил Тило, - Ты можешь спать в другой комнате.
В другой комнате не было ничего, кроме широкой кровати. Даже занавесок.
- Че у тебя все такое странное? Тут ты спишь?
- Иногда...
- А я где буду?
- Тут наверно... Там... запнешься за что-нибудь. Ладно, располагайся.
Тило ушел. Через пару минут в соседней комнате загремела мрачная тяжелая музыка. Герман пожал плечами и отправился на поиск душа – он мечтал об этом уже три дня. Не дергая лишний раз хозяина, он сам прошествовал в ванную. От ее внешнего вида Германа передернуло от отвращения.
Здесь было очень грязно. Бурые пятна на полу, в раковине, на зеркале... Герману сразу подумалось, что это, наверное, кровь. Он представил себе, что попал в дом к маньяку, расчленяющему жертвы в собственной ванной. Нет, для маньяка Тило был слишком тщедушным, да и крови тут было бы побольше... Наполненная до краев ванна... И тело обнаженной красавицы... Хех, нет, это скорее кровь этого маленького психа, от них, от готов, такое можно ожидать. Герман закатал рукава и поглядел на собственные шрамы. Пожалуй, пройденный этап. Слишком мелко, слишком пафосно.
Он с отвращением протер ванну попавшимся под руку полотенцем, забрался под душ, постоял, поводил мылом по телу. Здесь можно чем-нибудь заразиться, подумал он со скукой, хотя какая разница, заразиться – сдохнуть, так даже интереснее. Интересно жить, каждый день гадая, сколько ты еще продержишься, если будешь так наплевательски относиться к себе. Но физического дискомфорта, типа жесткой скамейки вместо кровати, Герман как мог, избегал. Это не приносило ему никакого удовольствия.

Он без труда заснул под музыкальный рев за стенкой – спасибо пиву и прошлой бессонной ночи. Один раз его все же разбудили – кто-то с такой силой куда-то стучал, что смог разбудить даже уставшего пьяного студента. Герман послушал, как этот кто-то в прихожей громко орет, обзывая Тило гребаным идиотом и через каждые два слова повторяя "в час ночи!", перевернулся на другой бок и снова уснул.

***

Когда он проснулся, Тило еще спал, хотя часы показывали 12 дня. Герман обследовал кухню. Ничего интересного, в холодильнике черствый хлеб и старый сыр, там же растворимый кофе и еще какая-то дрянь. Он сел на подоконник (стола и табуреток тоже не было) сжевал невкусный бутерброд, запил водой из-под крана и задумался, что ему делать дальше. Он чувствовал, что ему нужны деньги. У Германа была пара приятелей-художников, сидящих на бульваре и рисующих портреты для всех желающих. В крайнем случае он мог присоединиться к ним и заработать кое-что, чтобы купить пожрать. Можно было позаимствовать что-нибудь у Тило, но разумнее будет, наверно, остаться с парнишкой в дружеских отношениях и использовать его квартирку как бесплатный хостел... Может, пока обойтись без денег? Нет, тоже не вариант... Герман еще подумал и, вздохнув, решил, что легче рисования портретов он себе работы не найдет.

- Эй, ты, вставать будешь? – он потряс за плечо Тило, лежащего на не расправленной кровати. Гот поднял голову и тупо уставился на Германа. Постепенно его глаза приняли осмысленное выражение – "Вспомнил", - засмеялся про себя Герман.
- Что случилось? – пробормотал Тило.
- Спасибо, приятель, что выручил. Слышь, а не дорого тебе одному квартиру снимать, а? Притом, что это все барахло (кивок на компьютер) тоже денег стоит.
Тило озадаченно молчал.
- Я хочу свалить со своей площади – тоже дорого. Искал вот вариант. А ты той комнатой не пользуешься, как я посмотрю.
На лице Тило отразилось такое неожиданное горе, что даже Герман слегка испугался.
- Ты чего?
- Я не могу, - прошептал он хрипло.
- Ну не можешь, так и скажи, чего ты рожу такую делаешь?
Казалось, Тило сейчас заплачет. Герман удивленно пожал плечами и отошел к окну.
- Дорого, конечно, - пробормотал Тило негромко, - Но я жду... Понимаешь, жду одного человека. Он должен вернуться, я жду, когда она вернется. Поэтому я здесь, никуда не уезжаю, оставил все как есть.
- Вооот оно как, - протянул Герман, - И долго ты уже ее ждешь?
- Сколько нужно, столько и буду ждать, - упрямо сказал Тило.
- Ну-ну, может и дождешься.
- Да пошел ты, - Тило неожиданно разозлился, - Не твое это дело.
- Нуу, блин, пацан. Так нельзя. Не, ну она же не нагрянет как снег на голову? Если вернется, я мигом свалю. Но сейчас мне реально жить негде. У меня щас с работой ну просто задница. Не понимаю, чего бы нам вместе не снимать эту квартиру. Ты бы мог сэкономить денег на какие-нить еще свои микрофоны.
Тило задумался.
- Ладно, чувак. Пошел я по своим делам. Ты подумай еще, я загляну вечерком, и скажи. Ну все, счастливо.

Рисовать Герман умел, в этом ему нельзя было отказать. По живописи и графике в универе ему ставили обычно четверки, но только потому, что ему лень было доводить работы до конца или строить сложную геометрию. Зато он мастерски умел уловить черты любого лица и в нескольких линиях нарисовать вполне узнаваемый портрет. Это и выручало его с тех пор, как родители перестали посылать деньги. Заработанного в выходные хватало на еду, а за квартиру Герман платить перестал. Когда терпение хозяев иссякло, он тихонько собрал вещи, оставил их на хранение у приятельницы, а сам остался на улице.
Это его не напрягало. Что бы ни случилось, он плыл по течению, и с легким любопытством ждал, куда оно его принесет. Он понял это давно – если нечего терять, и не о чем жалеть, и некого любить, и так далее, от жизни можно получать куда больше удовольствия. Он называл это гедонизмом – словечко осталось в голове после попытки сдать философию на третьем курсе. На самом деле это больше походило на психическое расстройство. Но Германа это не волновало.

Он возвратился под вечер, хорошенько приняв с художниками и таща еще две бутылки вина угостить Тило – раз уж разделять квартплату с ним он на самом деле не собирался. За дверью гремела музыка, и тогда Герман понял возмущение и ярость соседей, безуспешно пытающихся достучаться к нарушителю ночного покоя. Наконец, Тило открыл (Герман уже вовсю колотил в дверь вывернутым из клумбы камнем) и впустил его. Тени под глазами он смыл, но свои собственные синяки остались (плачет наверно, много).
- Ну, чего? – с порога спросил Герман, - Решил?
- Ага. Оставайся, - буркнул Тило.
- Круто.
Герман достал вино:
- Тащи бокалы.

Попивая рубиново-красный напиток, Герман лениво думал, что есть в Тило что-то такое привлекательное, хотя он и мальчик. Герман определял свою сексуальную ориентацию как "натурал широких взглядов", хотя симпатичные ему объекты мужского пола попадались довольно редко, а получить от них желаемое удавалось и того реже. Сейчас Герман размышлял, насколько ему доступен Тило и не приведет ли удовлетворение одного желания к потере квартиры с душем и мягкой кроватью. Несмотря на внешнюю хрупкость, в Тило чувствовался несгибаемый стальной стерженек. Напоить и совратить его, пожалуй, можно, но, очухавшись наутро, оскорбленный гот почти точно вышвырнет Германа прочь. А впрочем... легко пришло, легко ушло, и у него будет целый день, чтобы подыскать себе еще какое-нибудь жилье...
Герман помотал головой. Не, не так уж ему хочется этого Тило, чтобы рисковать. Черт, только что он нарушил два своих любимых жизненных взгляда: делай, что тебе хочется; никогда не бойся рисковать.

- А че ты тут записываешь, а? – спросил Герман, чтобы отвлечься от противоречивых мыслей.
- Музыку, - ответил Тило.
- Свою музыку? У тебя группа есть?
- Нет.
- Собираешься сколотить?
- Нет. Мне не нужна группа. Музыка для меня... это слишком личное.
- Да ты что. Поставь че-нить. Ну давай, интересно же.
Тило, в глубине души польщенный вниманием, выбрал кассету и нажал кнопку. Из колонок полились жутковатые электронные ритмы, потом откуда-то издалека послышался то ли крик ребенка, то ли вопль сбрендившей кошки. Герман захихикал. Крики нарастали, становились все громче. Тило повернул ручку – Герман закрыл ладонями уши. Крик оборвался. Дальше пел Тило – таким голосом, что студенту опять стало смешно. "Я держу факел / Перед своим лицом, / Но даже летящая над водой птица / Не видит меня. / Мой корабль давно затонул / И я скоро захлебнусь / Я знаю так много криков о помощи / Но ни одного корабля на горизонте".
Это было и смешно и жутко. Смешно наверно только Герману с его циничными взглядами. Голос в записи надрывался: "Я проклинаю воспоминания / И гоню их от себя, / Но они со мной в моём гробу / Они согревают мою могилу".
- Во как, в гробу, - не сдержался Герман и оглядел комнату в поисках гроба.
- Неплохо, неплохо, - прокомментировал он, когда песня закончилась, - Тебе бы это издать надо.
- Не похоже, что это кому-нибудь интересно, - ответил Тило. Песня захватила его, воспоминание, как та волна, нахлынули болью и "ни одного корабля на горизонте", если конечно не считать этого наглого типа, вроде как сожителя теперь. Корабль или нет – но теперь один человек точно будет слышать крики, с которыми он просыпается по ночам, его стенания и слезы, и видеть кровавые разводы на полу, и... Тило отчаянно выругался про себя. Не надо было соглашаться. Эта квартира действительно превращалась в его склеп, здесь нет места живым. С другой стороны, он и так экономил на еде, как мог, почти лишил себя развлечений и баров, чтобы накопить денег на запись этой самый песни и еще пары других. Только отчаянная, обескровленная надежда – вдруг Она правда вернется? пожалуйста, о, пожалуйста... – мешала ему найти жилье подешевле и оставить в прошлом все, что с ним случалось здесь.

***

Он не ожидал, насколько веселее окажется его жизнь с появлением соседа. По крайней мере, резать руки пока желания не возникало. Герман сначала набросал его портрет, потом нарисовал несколько карикатур – Тило не помнил, сколько месяцев назад он смеялся так искренне. Из соображений экономии они решили отказаться от посещения баров – покупали вино или пиво и хлебали их дома. Хлебал главным образом Герман. Водку Тило не переносил вообще, да и вино пил за компанию – а Герман ходил пьяный почти каждый день. Раз в три дня он выбирался на бульвар к своим художникам, потом пропивал заработанные деньги. Тило в основном сидел в своей комнате, то строча что-то на компьютере, то записывая какую-то странную "музыку". Готикой Герман никогда особо не интересовался, но стихи Тило ему, пожалуй, даже нравились, хотя строки "Позволь мне молиться / Спаси меня ещё раз / Я приду назад к тебе / И никогда к дьяволу" смешили его еще больше, чем вопли бешеной кошки (интересно, что думали соседи, когда он записывал это, сам ведь небось мяукал?). В комнате Тило даже нашлось распятие, что как-то не очень вязалось с готикой в представлении Германа. Впрочем, хозяину виднее.

***

Через три недели с момента вселения в квартиру Германа Тило напомнил ему сумму, которую теперь они делят пополам, - он платил за квартиру 1 числа каждого месяца. Герман кивнул. Прикинув, что в принципе, еще месяц он сможет продержаться, он предложил Тило заплатить сумму целиком, в следующий же раз заплатит за все Герман – ему обещали крупный заказ в этом месяце и т.д. По глазам Тило бывший студент понял – тот не верит ему. Он еще раз извинился, пустил в ход все свое красноречие и обаяние, и вроде бы убедил Тило в своей искренности "Ты же понимаешь, на уличных картинках много не заработаешь, но мне точно обещали работу". Тило хотел было заметить, что у Германа полно времени, чтобы рисовать и получать больше, но передумал – это не его дело. Одно то, что Герман покупал еду, было плюсом, а если он и не заплатит за квартиру – не большая беда, Тило просто выставит его и будет жить как раньше – в полном одиночестве... Черт, лучше бы заплатил.

Время шло, Герман теперь старался поменьше сидеть дома, чтобы не демонстрировать Тило свое безделье и не раздражать его раньше времени. Он замечательно проводил время, валяясь на мягком газоне в парке с одной из книжек Тило (три или четыре он так и потерял, не дочитав), или заседая у знакомых с вином и травкой (на более тяжелые наркотики денег у него не хватало). Иногда он там и ночевал. К удивлению Германа, когда он возвращался к Тило, тот искренне улыбался – был рад его видеть. Пацану явно не хватало общения. За все время к ним никто не пришел в гости – ни к Тило, ни к Герману, и сам музыкант редко куда ходил – в основном в издательство, отдать стихи/рассказы, забрать гонорар.

Сентябрь заканчивался, Тило не заикался о деньгах, Герман делал вид, что чем-то занят. Он понимал, что время проживания у гостеприимного гота подходит к концу. Что делать дальше, Герман не представлял. Иногда думалось – пойти прыгнуть с моста (надоело мне что-то все... скучно), иногда – не найти ли правда работу, да пожить еще тут тихо, мирно, никого не трогая. Или трогая... Терять-то теперь и правда нечего, его все равно скоро отсюда попросят.

***

На всякий случай – обломаться очень не хотелось – Герман аккуратно поместил в гамбургер две таблетки фенозепама. Действие этих пилюль он знал отлично – пробовал и на себе, и на других – и память отбивает, и отключает тормоза, и все такое прочее, в сочетании с алкоголем – тихий ужас.
Тило, как обычно, сидел за своим компьютером. Герман молча протянул ему гамбургер, сам уселся на кровать. Юный музыкант благодарно кивнул – привыкший быть одиночкой, он не мог сдержать порыв признательности даже при маленьком проявлении заботы. Он отвернулся, чтобы крошки и кунжутные семечки не падали на клавиатуру, искренне, без задней мысли поинтересовался, получил ли Герман обещанный большой заказ. "Уже почти", - ответил тот, уверенно кивая.
Тило быстро запихал гамбургер в рот, сбегал сполоснуть руки и опять приник к компьютеру.
- Хватит, давай в карты играть и вино пить, - заявил Герман.
Тило, усмехнувшись, повернулся к нему.
- Вообще-то я занят.
- Нууу, я не могу пить один. Иди сюда, выключай свой ящик, я твое любимое купил специально, - Герман приподнял бутылку, показывая этикетку, и принялся вворачивать штопор.
Музыкант еще немного колебался, потом нажал F10, "Уверены?" переспросил DOS, yes, согласился Тило. Он поставил Моцарта (к его любимому Bauhaus Герман так и не привык), и уселся на пол напротив Германа. Тот уже разлил вино в бокалы, сделал большой глоток и начал раскладывать карты.
- Что за тупая игра, - Тило, при всем его интеллекте, не хотелось "опускаться" до карточных игр даже в шутку.
- Не, ну были бы у тебя шахматы, мы бы играли в шахматы.
- Шахматы у меня есть на компе...
- Ну да, бедняга, тебе и играть-то не с кем, только с дорогим железным другом... Он тебе и папа, и мама... Где кстати твои предки? Че-то ты про них молчишь.
- Я сам по себе, - пожал плечами Тило.
- Ну понятно, но где-то же они есть?
- Есть, конечно. Но нам лучше существовать по отдельности.
- Ты не скучаешь по ним?
- Ну, если что, я всегда могу им позвонить.
- А я вот по своим никогда не скучаю. Ну ладно, - Герман допил вино и налил еще и себе, и Тило, - Есть много таких тупых карточных игр, типа кто проиграет тот дурак. Давай играть на разные глупые желания, например, залезть под стол и кукарекать, чтоб интереснее было.
Тило посмеялся, Герман разложил карты. Проиграл музыкант.
- Ну, повой так, как в моей любимой песенке, - злорадно предложил Герман. Тило издал хриплый удушливый вопль и закашлялся.
- Ну я же это все через комп пропускал, - объяснил он покатывающемуся со смеха Герману.
- Ну-ну, а я думал что ты все-таки тут кошку мучил или еще что.
Следующую партию проиграл Герман. Тило попросил его нарисовать свой самый страшный кошмар. Герман нарисовал президента СССР с ножом и вилкой и перед ним арбуз с материками и океанами. Тило только восхищенно присвистнул.

Действие таблеток Герман уловил сразу, по глазам – взгляд стал рассеянными, блуждающим, речь Тило немного бессвязной. Очередное желание художник потребовал без смущения:
- Я хочу тебя поцеловать
- Ну вот еще, - Тило захихикал, - Только этого мне не хватало...
- Ну, блин, иди сюда, - Герман притянул удивленного музыканта к себе и с удовольствием поцеловал в губы. Тило только хлопал готически зачерненными глазами - "не втыкает" – констатировал Герман.
- Понравилось? – спросил он, мягко обнимая парня. Тило кивнул. Герману вдруг стало до того хорошо и радостно, что он буквально слился губами со своим поэтом-музыкантом, растворяясь в его робких объятиях. Это было приятно, просто чертовски приятно. Мальчик не сопротивлялся – отдает ли он себе отчет в том, что делает? Наверно да, две таблетки – это немного. Герман стянул с него рубашку, одетую поверх футболки, взял бледные руки в свои – на коже еще недавние шрамы, лак на ноготках облупился. Герману стало его искреннее жаль – этого ребенка с такой сложной душой, что понять ее наверно не в силах никто в этом мире. Давно забытое это чувство – сострадание. Он осторожно поцеловал шрамы, Тило покачал головой, отнимая руки. Герман еще раз приник к его рту губами и осторожно повалил на пол, на сброшенное покрывало. Тило закрыл глаза и тут же будто улетел – "Таким пьяным я не было давно", - мелькнуло в голове. Герман посмотрел на него с еще большей жалостью – он не верил самому себе – теперь к этой чертовой жалости прибавляется еще что-то, похожее на раскаяние. Он склонился к самому уху распростертого на полу Тило, предоставляя решать ему – насильником он быть не собирался (не в этот раз...), и прошептал:
- Хочешь заняться со мной сексом?
Ресницы вздрогнули, приподнялись – в карих глазах то ли удивление, то ли любопытство.
- Да.
"А что ты еще ожидал? – спросил себя Герман, пожимая плечами – Ты и сам прекрасно знаешь, куда отъезжает крыша, если смешать фенозепам с алкоголем". Вместо верхнего света он включил ночник и осторожно перенес Тило на кровать. Избавился от лишней одежды, долго целовал – так, как было приятно им обоим, затем потянулся к тумбочке, ухватил с нее какой-то крем... Тило застонал, сжался.
- Не надо, мне больно...
- Когда ты резал руки, помнишь? Тебе ведь тоже было больно...
- Да...
- Но потом тебе становилось легче, так ведь?
- Да...
- Это то же самое, но еще лучше... Потерпи немного, скоро тебе будет хорошо, обещаю... Это то же самое.
Герман закрыл глаза и погрузился в свои ощущения, медленно, неторопливо. Мальчик под ним прикусил губу. Одна слезинка скользнула с уголка глаза к носу. Оргазм оказался резким, острым, он вспыхнул как молния перед глазами. Тило громко закричал...

Он заснул почти сразу, а Герман долго ворочался у него под боком, пытаясь разобраться в своих чувствах и ощущениях. Эксперимент ему очень понравился. Но на душе было погано – он понимал, что даже если Тило не начнет скандалить завтра (ну, мало ли... ему вроде тоже понравилось), то 1-го числа, если Герман не заплатит хозяйке квартиры, парень будет в двойной ярости, поняв, что его использовали по максимуму (сначала его жилплощадь, а напоследок, пардон, и задницу). Тогда уж лучше свалить завтра с утра – мало удовольствия в скандалах. Свалить... навсегда. Что-то задержался он на этом свете... Самый надежный способ – вниз с моста. Можно под поезд, но это все-таки страшно... В последний момент можно убежать и самому не понять, что сделал. Вены - очччень готично (Герман усмехнулся), но не надежно, уже пробовал. Фенозепам... А что? Дожрать упаковку, наутро Тило с удивлением обнаружит под боком труп вчерашнего любовника ("они со мной в моём гробу..."). Факин жестоко, однако... Эх, не будем мучить ребенка. Герман встал и отправился досыпать в соседнюю комнату – вдвоем на этой кровати было слишком тесно...

***

Тило наконец разлепил глаза, приподнял голову – все закружилось. Несколько секунд потребовалось, чтобы прийти в себя и почувствовать собственное тело. Сначала он это именно почувствовал, и уже потом вспомнил, чуть не задохнувшись от стыда. Кажется, жизнь окончательно повернулась к нему самой неприглядной стороной. И как теперь выпутываться, он не знал. Как смотреть в глаза Герману? И где он, кстати?.. Неужели... – эта мысль привела Тило в еще больший ужас, чем вчерашние воспоминания – Неужели он сделал это, зная, что утром уйдет и больше не вернется?
Натянув джинсы и майку, он понесся в соседнюю комнату и с облегчением увидел там Германа, мирно спящего на широкой двуспальной кровати. Облегчение, конечно, было относительным. Тило тут же стал желать, чтобы он ушел, и встречаться им больше никогда не пришлось. Но... что теперь делать? Смотреть правде в глаза: этой ночью он переспал с Германом, испытал очень сильные и приятные ощущения – он оказался на такое способен. Одной ненормальностью больше, одной меньше... А Герман... пусть сам решает, как к этому относиться.

Тило опустил голову. Может, лечь с ним рядом – на кровати места хватит – да и спать дальше? Тило понимал, что не решится на это – это слишком, слишком... Это значит отдать ему не только тело, но и душу. Часть его души до сих пор плачет о той, что ушла – и не вернется, к чему самообман... кажется, эти слезы никогда не иссякнут – душа порвана, ее нельзя дарить, да и не много ее, в общем-то, осталось... неосторожно наступят – и все, конец; Тило не собирался никому предоставлять такого шанса.
"Трус, жалкий трус" – прошептал он себе с упреком. Ноги сами шагнули вперед. Почти не дыша, Тило подошел к кровати и опустился на колени, заглядывая в лицо спящего.

Герман проснулся сразу – как будто его подбросило. Перед ним сидел Тило с отчаянно-испуганным видом - кажется, что ребенок готов упасть в обморок. Затененные глаза широко распахнуты, кулаки сжаты; он напоминал щенка, не знающего, погладят его или прогонят – странно, что он вообще решился прийти сюда, пока Герман спал. Повинуясь внезапному порыву, художник перевернулся на живот, приблизившись к Тило, и сказал как можно ласковее:
- Привет, малыш. Как спалось?
Вместо ответа Тило потянулся к нему и обвил его шею руками. Герман машинально обнял его в ответ. Стук чужого сердца отдавался в его груди так громко, что Герману стало страшно.

Вечером он отправился к подружке, у которой оставил свои немногочисленные вещи, с трудом уломал ее занять ему денег и отдал их Тило:
- Квартплата за следующий месяц...

***

Тило неуловимо изменился. Возвращаясь домой, Герман видел в его глазах золотистые огонечки, и настоящую улыбку – не только кончиками губ. Герман подыскал себе место художника-оформителя (на бульваре сидеть было уже холодно). Эту работу он ненавидел как и всякую другую, но иначе поступить просто не мог. Слишком нравилось ему обнимать высокую хрупкую фигурку, откидывать со лба растрепанные волосы и целовать бледно-розовые губы. Слишком жестоко было бы обмануть доверие того, кого он (сам того не желая) отвел на несколько шагов от края глубокой пропасти.

От его песен и стихов у Германа шел мороз по коже.

Ночь родила своё младшее дитя,
Сон своей любви и страсти,
Мечту для глаз - не для рук,
Для снов - но не для жизни.
Но глаза ребёнка не знали красоты,
Он был слишком слаб,
И первые лучи утреннего солнца
Сияли не для него,
Потому что на утро он был слеп,
А его руки были стары и оставались неподвижными.

Слёзы тишины - маска на лице.
Свеча отбрасывает тени и оставляет его в свете,
И он стоит здесь - ребёнок
Со слезами на глазах,
Слезами тоски,
Слезами страсти.

Иногда даже Герман позволял себе немножко расчувствоваться – слишком душераздирающим было все творчество юного музыканта.

- Когда ты начал писать песни?
- Не очень давно, - отвечал Тило, отводя глаза.
- Ясно, все ясно, - пробормотал Герман.

Одаренный, казалось, во всем, Тило играл еще и на скрипке – что уже совсем поразило Германа (больше, чем то, что парень относительно неплохо рисовал).
- Где ты всему этому учился?
- Нигде... как-то сам... – чуть смущенно отвечал Тило, как будто самостоятельно научиться играть на скрипке – в порядке вещей, - Я в музыкалке играл на трубе, - добавил он, как бы объясняя, - Но сочинять легче всего на фортепиано, так и пошло. У нас было старенькое пианино. Потом предки купили мне синтезатор, это единственное, что я забрал из дома, когда свалил. Комп я сам купил.
- Нифига себе, за твои стишки можно купить комп?
- Не, одно время я работал, часы ремонтировал, и еще играл на флейте в одном оркестре. А потом все пошло не так... И я уже не мог ничего делать, мне было очень плохо... – Тило вздохнул, - Да и скучное это, бессмысленное занятие. Но я думаю, мне нужно опять найти какую-то работу посерьезнее. Для того, чтобы выпустить пластинку, нужна куча денег.

***

Герман проверил, заперта ли изнутри входная дверь, и зашел в комнату Тило. Первым дело он заглянул под кровать – только пыль и книги. Потом в тумбочку под зеркалом – какая-то дребедень... Но, кажется, среди нее есть именно то, что он ищет. Он вытащил потрепанную папку, наполненную бумагами, письмами, открытками... Аттестат об окончании средней школы: оказывается, фамилия Тило - Вольф. Фотоальбом... Герман с любопытством раскрыл его. Приятные на вид мужчина и женщина, и между ними – маленький мальчик с большими темными глазами. Какие-то общие фотоснимки: дети стоят в три ряда, серьезные, в белых рубашечках и блузках, в черных штанишках и юбочках. Где-нибудь с краю – непричесанный, мрачный паренек – лица за волосами почти не видно. Компания разрисованных диких панков с бутылками и сигаретами. Тило на дереве вниз головой. Тило в обнимку с чудесной темноволосой девушкой. Дальше Герман уже не особо разглядывал фото, отбирая лишь те, где была изображена девушка. На обороте одной из них (действительно, она очаровательна!) надпись "твоя Анжела" была обведена сердечком. Эту фотографию Герман взял себе, остальные сложил на место, стараясь, чтобы следы обыска были не особенно заметны.
Сложнее всего было найти телефонную книжку. Она лежала под аппаратом (Герман долго чертыхался). "Анжела" – крупными четкими буквами было написано на первых страницах потрепанного блокнота. Герман переписал цифры и удовлетворенно вздохнул.

...Он уже три часа торчал в сквере напротив интересующего его дома, и постепенно терял терпение. Бессчетное количество раз Герман порывался встать и уйти, и никогда больше не возвращаться ни к Тило, ни к этому дому, где, согласно телефонному справочнику, жили супруги Хенке и их дочь Анжела. Супругов Герман видел входящими и выходящими на улицу, девушку – нет. Больше он выдержать не мог.
Осенний ветер трепал волосы. Герман, злой и уставший, завернул в бар, выпил крепкий коктейль, немного успокоился и направился домой. Тило ждал его. На подоконнике стоял неумело приготовленный ужин. Герман натянуто улыбнулся, зашел в ванную, разорвал пополам полотенце, яростно рыча, снова сделал спокойное лицо и отправился есть.
На другой день, проклиная все на свете, Герман снова оказался возле дома, где (вероятно) жила бывшая подруга Тило. На этот раз он не стал ждать и сразу постучал. Дверь открыл сам глава семьи.
- Добрый вечер, герр Хенке, - учтиво поздоровался Герман, - Могу ли я видеть Анжелу?
- Ее нету, - с легким удивлением ответил пожилой человек, - Она давно не живет здесь.
- Вот как! – удивился Герман, ругаясь про себя, - Не подскажете ли вы, где я могу найти ее?
- Вы можете позвонить в модельное агентство и спросить о ней, - ответил хозяин. Он на минуту отошел, потом вернулся и протянул Герману визитную карточку. Тот поблагодарил, отпустил еще одно длинное ругательство, когда дверь за герром Хенке закрылась, и отправился прочь.

***

Надежда расползается по моей коже,
Отчаянье заперто в моём сердце.
Любовь пребывает во мне.
Твоя ложь и нежные слова
Разбили время моей жизни,
Воспоминания прокляты.
Но я всегда буду любить тебя,
Я всё ещё слышу твой голос, говорящий со мной,
Я всё ещё чувствую твои губы на моей коже,
Во мне ещё горит твой свет,
Пожалуйста, вернись,
Я всё ещё люблю тебя,
Пожалуйста.

Герман нажал "стоп" – ему было гадко и тоскливо. Жалостливые звуки скрипки и надрывный плач Тило портили ему настроение – они в который раз (совершенно против его воли!) напоминали о том, что рядом существуют люди, сердце которых разрывается от боли, во много раз сильнее его собственной. И эти люди – странно, не правда ли? – живут, и еще о чем-то мечтают, а Герман уже давно перечеркнул свою жизнь крест-накрест, и ждет теперь только конца... Когда ему надоест ждать, он пойдет искать его сам (если гора не идет к Магомету...) где-нибудь на тринадцатом этаже или в склянке с таблетками. И несмотря на все его презрение к людям, среди них вдруг нашелся тот, кто превратился в якорь, удерживающий его здесь, на земле. "Мы в ответе за тех, кого приручили...". Герману стоило большого труда избавиться от обязательств, которые всю жизнь на него кто-нибудь накладывал. И вот теперь он, черт бы его побрал, сам взвалил на себя эти хреновы обязательства, и вместо того чтобы забрать свое и уйти, он остался – теперь он может и брать, и отдавать... Но, как бы это не было пока приятно, Герман уже видел конец. Будто сухой холодный ветер обвевал его, стоящего на вершине скалы. Шаг вперед – неизбежен.

***

- Ну, что вам? – прекрасная Анжела смерила его презрительным взглядом. Он поймал ее в перерыве между съемками. Оказывается, он вполне мог видеть эту красавицу на разворотах мужских журналов (если бы читал их).
- Ты знаешь Тило Вольфа? – без предисловий спросил Герман.
- Знаю, - Анжела запахнула кофточку. Восхитительное декольте вечернего платья исчезло.
- Давно его видела?
- А ты, собственно, кто такой?
- Я его знакомый. И я тебе должен кое-что передать. Только запомни – это очень важно! Тило НЕ знает, что я отдал тебе это, понимаешь? – с этими словами Герман вручил Анжеле небольшой сверток. Девушка тут же раскрыла его – внутри оказались аудиокассета и пачка писем и листков в бурых пятнах.
- Что это?
- Дома посмотришь, почитаешь. Подумаешь. Еще раз: он об этом не знает.
- А тебе это зачем?
- Если делаю – значит надо, - Герман кивнул головой и развернулся.
- Стой, погоди, - девушка взяла его за плечо, - Где сейчас Тило?
- Думаю, ты знаешь, где, - ответил Герман.

***

Герман перебирал спутанные волосы – Тило лежал рядом, положив голову ему на грудь, похожий на задремавшего черного котенка.
- Знаешь, я точно решил, что пойду работать на фабрику, - сказал он спокойно, - Я должен записать эти песни. Если я этого не сделаю, мне и жить не зачем. А я хочу жить – я это понял. Особенно сейчас. Но только не так, как вынуждают меня ОНИ, а так, как хочу Я.
- Неплохо ты заговорил, - усмехнулся Герман, - Раньше от тебя только и было слышно "я ненавижу себя", "я живу в грязи"...
- Ну и что? – тихо спросил Тило, и его теплые ладони сжали руку Германа.

Звонок в дверь. Герман ждал этого, если не сегодня, так завтра. Тило удивленно почесал затылок и отправился открывать, ожидая увидеть почтальона или какого-нибудь вечно недовольного соседа. Когда он открыл дверь, сердце его рухнуло вниз, а в глазах потемнело...

***

Герман шел по темной улице, весело насвистывая. Он и не ожидал, насколько легко и хорошо ему будет вновь оказаться свободным. Забавно, что только перед самой смертью он понял, насколько тяжелым может быть груз чужой привязанности (или любви, если вам угодно). Вот так оно, оказывается, бывает. Долги розданы; даже подруге, которая хранила его вещи, деньги он отдал. Впереди только мост – любимое место самоубийц Берна.

"Ну, приятель, я обещал, что если она вернется, то я свалю".
"Нет, подожди... Герман..." – сумасшедшие от счастья и изумления глаза Тило.
"Да ладно тебе. Все. Я знал, что так и будет. Давай, счастливо!"

Даже если завтра утром она уйдет от него и больше никогда не переступит порога его квартиры, Германа это уже не касается. Он сделал все, что мог. Прости, малыш, ты мне очень нравишься, но я не люблю тебя. Не настолько, чтобы вновь возвращаться в это колесо сансары: сначала бояться не обрести, потом бояться не потерять.

0

2

Сегодня во сне была война..
Я был героем – я сражался, я бился изо всех сил.
Но меня убили. Я думаю убили скорее не меня а мою сонную сущность. Это совсем не плохо когда убивают сонную сущность. Подумаешь часть тебя, подумаешь, невидимая частичка твоей души закончила очередной виток сонной сансары. Несколько ночей и то существо, которое участвует в моих снах, снова возродится.
     Снова будет детский восторг, снова первые шаги по дремотной земле, снова полеты, снова задания, снова приключения! И так до самой смерти во сне... И, Кто знает, может быть когда-то это существо переживет меня материального и отпишет в свой сонный ЖЖ похожий пост обо мне..

0

3

супалисис написал(а):

Несколько ночей и то существо, которое участвует в моих снах, снова возродится.

На тему снов.
Мне крайне редко что либо сниться, а Если Сниться я в 90% случаях могу полностью Управлять своим сном и происходящими в нём ситуациями.
Довольно интерестно, но с другой стороны - Немного напрягает. тем что порой во сне, делаешь то что никогда не сделал бы в жизни.

0

4

Когда мне снится,что меня убивают..я просыпаюсь в слезах..потому что убили часть меня..пусть во сне,но убили...

0

5

-Ты, Тидид?
-Я, Марцелл...
-Ну что, открыли дверь?
- Открыли, бес...
- И что за дверью?
- Бездна, Марцелл. Оттого и не ушли. Остались...
-Побоялись в бездну шагнуть?
- Не в бездну. В Бездну! И только так. Но не побоялись. Шагнули. Чистые шли первыми. Я и другие - за ними. Скоро все люди станут такими как мы.
- Как я?
- Как ты. Я теперь вечен, Марцелл.
- Как изменчивые?
- Как они. Я меняю облик, Марцелл... И многое другое
- А где твоя тень , Тидид?
- А зачем мне тень, Марцелл?
- Луна в глазах твоих... Где твой рассвет, Тидид?
-А зачем мне рассвет, бес?
...
...
...
- Ты говорил мне раньше, согдиец, что я - мертв. Теперь я - жив. Ты раньше тоже был жив. Теперь ты  - мертв.
- Ты вечно жив , Марцелл. Я -  вечно мертв. есть ли разница?!
- Не знаю.
...
...
...
                                           (С) Генри Лайон Олди.
                                                    "Бездна голодных глаз" том 1.
                                                          "Сумерки мира" роман.

0

6

Впредверии.

Мы стояли в фиолетовой темноте зимней ночи возле избирательного участка, расположенного в кирпичном здании ободранной школы. В желтых проемах окон суетливо мельтешили фигурки женщин - членов УИК. Иван докуривал сигарету, я ввинчивал запал в гранаты, раскладывая их в карманы разгрузки. Сзади тихонько напевал Петруччо:
- На бой кровавый ….
Фиу фиу – почти неслышно не то поскрипывает, не то посвистывает ввинчиваемый запал- шрр-вжик –липучка очередного кармашка –
- Святой и правый…
Клац-клац – Петруччо передергивает затвор АК-74-
- Марш-марш вперед, рабочий народ …
Мерцающий красным глазом окурок описывает дугу, Иван поправляет висящий на плече автомат:
- Ну, что, пошли что – ли.
Натягивая маски, направляемся к зданию школы. Из дверей появляется избиратель лет шестидесяти в потертом пальто и очках. Слегка офигевает от нашего вида. Иван добродушно похлопывает его по плечу, интересуется:
- Привет, дедуля, за кого голосовал?
Дед беззвучно шевелит губами, не в силах сказать что-либо от испуга и неожиданности.
- За Путина?
Дед кивает головой и бессмысленно мычит. Иван неодобрительно смотрит на него и жизнеутверждающе произносит:
- Плохо, дед, очень плохо.
Петруччо неумело пыряет деда ножом в левую сторону груди, втроем затаскиваем содрогающееся тело в школьную прихожую.
Выглянувший на шум и явно не ожидавший такого расклада милиционер получает прикладом по голове и контрольный удар ножом область сердца.
Врываемся в помещение избирательного участка – школьную столовую, даю очередь в потолок, стоящая у столиков очередь тихо оседает на пол, раскрыв рты от неожиданности, Иван, чтобы не терять времени и пользуясь произведенным эффектом орет:
- Кто голосовал за Путина? Поднимите руки! Руки поднять!
Народ поднимает руки – мне кажется, большая часть не поняла смысла вопроса и просто повинуется команде – Иван и Петруччо удовлетворенно переглядываются, хоть в масках это и лишено какого-либо смысла, и Иван командует:
- ОГОНЬ!!!
В три ствола расстреливаем присевших избирателей, прячущихся за столом членов комиссии. На стены, красные скатерти еще брежневских времен и стопки бюллетеней летят капли крови. Толстая женщина из комиссии, понимая эфемерность своего укрытия на четвереньках пытается достигнуть двери в кухню, Иван всаживает в нее полрожка, пули попадают в голову, мозги и кровь забрызгиваю крашенную белой водоэмульсионкой дверь. С удивлением замечаю, что у выстрелов мой автомат больше не производит, а я продолжаю жать на спусковой крючок. Пока меняю рожок, Иван осматривает поле боя, а Петруччо одиночными достреливает корчащихся на полу раненных. Удовлетворенный результатом Иван бросает в рот сигарету, прикуривает и командует:
- Уходим!
Стуча ботинками по дощатому полу, убегаем, с порога я разворачиваюсь, дергаю кольца одной за другой двух гранат и бросаю их за спину. Взрывы ухают, когда мы уже успеваем почти добежать до стоящей на отшибе нашей «девятки». Петруччо плюхается за руль и сразу заводит двигатель, мы - на заднее сиденье. Я сдираю подмокшую от пота маску с лица и спрашиваю Ивана:
- А на фига мы это сделали-то?
Иван задумывается на секунду и отвечает:
- Ну, акция воздействия на обывателя. Чтоб не все думали, что все так хорошо.

0

7

точно не помню - поэтому выложу еще раз - но помоему многие уже читали...
(рассказ хороший так что не обламаясь прочитают еще раз - кто читал=) )

Мир, в котором меня нет.

Ночь. Улица. Фонарь. Аптека.
Я ухмыляюсь. Люблю находить в реальной жизни иллюстрации чьих-нибудь бессмертных строк. Правда, в картине передо мной нету той блоковской щемящей романтики, которая мягко обволакивала когда-то моё сердце при чтении этих строк, а вот тоска – тоска есть.
Сеть аптек «Здрава» работает круглосуточно. Мы всегда вам рады! – гласит зелёным по белому вывеска. И ниже мелким шрифтом: пенсионерам и молодым мамам – скидка 5%.
Над входом в полуподвальное помещение, где расположилась аптека, горит фонарь, который освещает металлическую дверь с зарешёченным окошком и кнопку звонка рядом.
Фонарь, как ему и полагается, светит бессмысленно и тускло.
Чувствую, как моя ухмылка сползает в грустную мину. Тоска. Минор. Хандра. Десятки слов придумали люди для описания разных граней этого настроения. И, пожалуй, ни одно из них не включает в себя ту гамму чувств, которую я испытываю.
Я думаю о жизни. Я думаю о смерти. Я думаю о смысле и о его отсутствии. Я смотрю на свою жизнь, как биограф, который листает в архиве документы, связанные с личностью недавно ушедшего от нас яркого, но не слишком выдающегося человека. Я думаю – а стоит ли его жизнь трудов, которые я потрачу на написание этой книги? Имеет ли значение его жизнь для кого-то ещё в этом мире, кроме родных и близких? Принесёт ли на его могилу цветы неизвестная девушка с искоркой в сердце и огоньком во взгляде? Замахнёт ли поминальные сто грамм незнакомый, но жалеющий о своём незнакомстве парень, с которым, сложись всё иначе, можно было бы смело в разведку?
Я ещё не знаю ответов на эти вопросы. Моя жизнь – всё-таки ещё впереди, и несделанных дел, хочется верить, больше. Двадцать пять – только начало.
От этих мыслей трудно избавиться – они лезут в голову со всех сторон, от любого незначительного напоминания о бренности существования. Сейчас вот – от фонаря и Блока.
Становится когда страшно, когда грустно, а когда – тоскливо. А обычно – всё вместе.
И тогда хочется броситься грудью на амбразуру, окрашивая тельняшку в багрянец. Или, отчаянно оглядываясь на высоте 776 в поисках живой шестой роты, вызвать огонь на себя и, схватив калаш, заорать во всю глотку «Урррррррра!!!» и встать в полный рост. Или, стоя напротив фашистского офицера, зло ухмыльнуться и сказать «Я после третьей не закусываю».
Я хочу быть героем. Чтобы одна из звёзд на небосводе была – моя. Чтобы шагнуть – в бессмертие. Чтобы мир, в котором меня не будет, помнил обо мне.
Я не боюсь смерти. Я боюсь того, что будет после. Я не представляю свое несуществование. Пытаюсь – и меня хватает за горло первобытный ужас, доводящий до паники, до исступленья.
Я разучился жить тем ослепительным мигом, про который поют в одной старой и замечательной песне. Призрачно всё…
Я хочу изменить этот мир. Чтобы был исход.
***
Я иду вдоль пустынной и тёмной дороги в поисках какого-нибудь магазинчика. Иногда рядом проносятся, освещая дорогу глазастыми фарами, люди-которые-торопятся-домой-или-из-дома. Я им завидую – хорошо, когда есть, куда спешить. А я... я хочу купить бутылку коньяка и напиться наедине с собой и своими мыслями. Коньяк вносит в процесс моего мышления позитив, который помогает жить. По крайней мере, до утра.
Что ж, впереди – короткая и приятно-прохладная июльская ночь в полосе умеренного климата моей России. Эта страна – моя. И другой не надо. Единственная во всей вселенной, за которую умереть – не жалко.
Наверное, это от одиночества. У меня есть друзья – но я не их видел тысячу лет. У меня были подруги – но я уже подзабыл их имена. У меня есть работа – но после шести вечера я думаю о ней не больше, чем таракан о холодном ядерном синтезе. У меня есть музыка, фильмы и книги, которые я люблю, но новое не цепляет, а старое надоело.
Безысходность нежно обнимает меня, и дальше мы идём уже вдвоём.
Пить вдвоём – уже не алкоголизм, думаю я и снова улыбаюсь. Вот он, наступающий позитив, а ведь ещё даже не куплено. Я предвкушаю.
А в ушах «Сплин» поёт, что выхода нет – и я ему верю. И кажется, что Sony Walkman – или, как говорю я – Сонный гуляка – величайшее изобретение человечества после колеса. Жаль, что мои стихи никогда не будет петь никто, кроме меня – а я петь не умею. Так что – тишина в тишину.
...Всё на свете из пластмассы и вокруг пластмассовая жизнь... Сплин – наверное то самое единственное в мире состояние, которое может дружить с русской хандрой. Но ничего – Суворов тоже хандрил, а Суворова и в трехтысячном будут помнить с трепетом и уважением. Значит, и у меня шансы – есть.
В плеере – пять песен по кругу – мой вечерний рацион.
Впереди уже забрезжил одиноким маяком свет из приостановочного магазина, когда откуда-то справа до меня донеслась какая-то возня и приглушённый женский вскрик.
Я встал столбом и все мысли мгновенно вылетели из головы, по кровеносной системе огнём заструился адреналин, тело затрясло крупной дрожью, к горлу подкатил ком.
Пять секунд – справиться с паучьей сетью страха, вмиг опутавшей меня, три секунды – забрать у адреналина назад свой организм, обретя чувствительность конечностей и координацию движений, две секунды – прокачать ситуацию, действия и последствия.
Десять секунд, и я начинаю верить, что готов к бою.
Секунда – оглядеться. Как назло – ни палки, ни камня. Да и темно, лишь мрачный заоблачный отсвет луны.
Секунда – вспомнить содержимое карманов. Ни ножа, ни пистолета. Впрочем, как обычно, чему я удивляюсь?... Ключи!
Секунда – достать из кармана увесистую связку ключей и зажать их в кулаке.
Секунда – на громкий строгий голос, говорящий:
– Эй, а ну, всем выйти на свет, милиция!
Шаг вперёд. Фонари окрест не горят. Сморозил глупость, куда им выходить – непонятно.
Ситуация – грабят или насилуют. Или занимается любовью парочка экстремалов от секса.
Шаг вперёд. Ну и что? Главное – спугнуть, чтобы сами убежали.
Действия – прояснить до конца ситуацию и либо сконфужено уйти, либо встать на защиту обижаемых и стать локальным героем.
Шаг вперёд. Ну вот выйдет пятеро громил, и что?
Последствия – чувство удовлетворения, что я мужик, а не мудак, пара синяков, на край – неделя-другая в больнице. Ну, или, мудак, который мешает законному соитию.
Тот же – вроде бы – женский голос, отчаянно:
– Помогите! – и глухой звук удара.
Шаг вперёд. Значит, не мудак. Но вывод облегчения не приносит.
Передо мной придорожные посадки, какие-то деревья и кустарник. Возня и крики – оттуда. Вижу подымающийся силуэт. Второй. Различаю движения на земле. Вроде трое.
Троих мне хватит. Всё, кранты.
– Милиция! – ещё раз кричу я, пытаясь вложить в этот крик всю командность голоса, которую могу представить.
Милицию ненавидишь ровно до того момента, когда она нужна. Но только в те-самые-моменты её никогда нет. А сегодня – есть.
Сзади по дороге проносится машина, на пару секунд выхватывая из темноты всю мизансцену.
На меня смотрит оскаленная рожа щуплого парня лет двадцати двух в форме патрульно-постовой службы, за ним – второй, примерно моей – средней – комплекции. Тоже по форме.
Почему пэпээсники ходят по трое? Один умеет читать, другой – писать, а третий приставлен, чтобы присматривать за этими двумя интеллигентами. Старая хохма советских времён. В новой России двое держат, один насилует, потом по кругу меняются местами.
Кем является третий силуэт, придавливающий к земле девушку – или женщину – мне уже понятно.
В голове мелькает одно недлинное, но очень ёмкое и совсем нецензурное слово, которое полностью характеризует ситуацию. Шесть букв по вертикали.
Я всякое читал про ментовской беспредел, но чтобы так, да ещё в живую…
Полный пэ.
Первый миг примерно двадцать пятой секунды уходит на повторный анализ ситуации.
Вариантов немного – бег с препятствиями с претензией на мировой рекорд или за Родину, за Сталина!
Шаг вперёд. Хорошо я их подколол с криком «Милиция!». Но почему не смеётся зал?
Шаг вперёд. Носят ли пэпээсники только дубинки, или ещё и табельные стволы?
Шаг вперёд. Безумству храбрых поём мы песню!
Ору:
– За Родину! – ведь и впрямь, за державу обидно. - За Сталина! За Витьку Белова!
Надеюсь, такой подход собьёт их с толку.
Шаг вперёд. А выжил ли тот пограничник, что кричал эту фразу в старом фильме, бросаясь с пистолетом на танк? Соотношение сил не совсем в его пользу было.
Шаг вперёд. Почему же я ни помню ни одного приёма рукопашного боя, которому целый год учился?
Шаг вперёд. Всё, шагать дальше некуда. Да и не шаг уже, а бег. Впрочем, и бежать некуда. Ни шагу назад, за нами Москва. Ура!
Со всей дури бью щуплого в висок торчащим из сжатого кулака ключом от подъезда. Хорошо, что темно, а эти сволочи не ожидают напора. Щуплый начинает оседать. Подшагиваю ко второму и, пока тот пытается выхватить дубинку, бью его ногой в пах. Он крякает и падает на колени. Какие тут пацанские правила боя? Я и лежачего буду бить. Они не чсспацаны. Пинаю его с размаху по лицу – нет, по морде – и с колен его откидывает на спину.
Лучшая атака – нападение, думаю я, и мысленно улыбаюсь. На улыбку лицом времени нет. Я уже почти герой, вот только что-то надо делать с третьим, пока первые двое не очухались.
Третий, отпуская девушку, успевает встать. Расстояние между нами – метр. Телосложение – шире и выше нашего героя, то есть меня. Крепкий. Ничего, как говорится, чем больше шкаф, тем громче падает. Шаг вперёд и прямой удар кулаком с ключами с прицелом в нос или подбородок – куда попадёт, лишь бы побольнее. Он ловко откидывает голову в сторону, мой кулак летит мимо, я теряю равновесие и лечу вслед за ним, а чтобы лучше летелось, мент вдогонку бьёт меня по затылку с такой силой, что я вижу иллюстрацию других известных слов – «словно искры из глаз».
Я падаю на землю, ударяясь со всего маху о неё лицом и понимаю, что теперь – точно кранты. Даже если вдруг я встану, в чём у меня мгновенно появляются серьёзные сомнения, то осилить его не смогу совершенно точно.
Воздух вязкий, как сметана и совсем не хочет вдыхаться. Во рту – металлический привкус. Кровушка моя. Боли ещё не чувствую – спасибо адреналину, даёт маленькую фору сознанию. Организма, впрочем, я не чувствую тоже.
Интересно, просто изобьют до реанимации или совсем порешат, что бы концы в воду и глухарь на стол их коллегам из убойного отдела?
Чувствую лёгкий толчок под рёбра и меня переворачивает на спину. Господи, это же с какой силой надо пнуть мои почти восемьдесят килограмм, чтобы меня так крутануло?
Похоже, сначала изобьют, а потом будут думать.
С удивлением замечаю, что моё тело начинает вставать. И почти достигает положения на четвереньках, чтобы зажаться в позу богомола (ну да, логично – ноги прикрывают пах, а руки – голову, здоровый рефлекс, тело - молодец), и снова чувствую толчок, и снова мир крутится перед глазами. Впрочем, достаточно темно, чтобы не разобрать, что именно крутится. Боже мой, о чём я думаю?
На меня что-то падает, и дышать становится не легче, чем жать сто пятьдесят от груди. Но раза два в жизни – ведь выжимал? Давай, Макс, куда тебе, блин, деваться? Почему-то думается, что захлебнуться под водой – было бы хуже.
Хорошо бы потерять сознание и очнуться уже в палате больницы скорой помощи, мелькает малодушная мысль.
Слышу женский голос, который что-то говорит, но из-за гула в ушах не понимаю ни единого слова. Надо отдохнуть, думаю я и лежу от нескольких секунд до вечности – с чувством времени у меня явные проблемы.
Кто-то стаскивает с меня тяжкий груз, придавивший меня к нашей нечернозёмной почве. Встаю на четвереньки. Потом подымаюсь на колени. Фокусирую взгляд. Вижу женский силуэт, стоящий напротив.
А где же боль? – интересуюсь я у организма, и она не заставляет себя долго ждать, мгновенно впиваясь мириадами раскалённых иголок во все нервные окончания. Как жаль, думаю, я. В книгах описаны случаи, когда нечувствительность к боли в состоянии аффекта продолжалась до получаса. Я же, похоже, рылом не вышел. Застываю на несколько секунд и пытаюсь привыкнуть к боли. Мне это кое-как удаётся, и мысли о происходящем оттесняют боль на второй план.
Кривясь, встаю, девушка мне помогает, подхватив под руку. Голова гудит и кружится, но вроде боль-мень. В основном, конечно, боль, но и немного мень.
Свет от фар ещё одной проезжающей машины демонстрирует три тела – два лежат неподвижно, одно корчится и матерится. Меня шатает. Но нужно сделать несколько шагов.
Шагаю к телу того, кто отправил меня в нокдаун. Не жалеючи, несколько раз пинаю его по голове, которая от ударов только безвольно дёргается. Не убить бы. Хотя он заслужил. Пара шагов к матерящемуся. В кость с носка, в кость с пятки. Хорошо, когда – не жалко. И аналогичная процедура с щуплым. Можно отдышаться. Время есть. Очнутся они не скоро. Надеюсь.
Сажусь на крепкого, еле шевелящимися руками лезу в нагрудный карман и закуриваю. Неплохо. Девушка молча смотрит на меня.
– Виктория! - говорю я внезапно охрипшим голосом.
– Откуда ты знаешь? – с неподдельным удивлением спрашивает она.
– Я в смысле – победа. Как Пётр Первый под Полтавой. Или Шлиссельбургом? Не важно.
– Просто меня Вика зовут. Вот я и обалдела совсем, - её голос дрожит, страх и шок ещё не отпустили её. Впрочем, как и меня.
– Макс. Судя по последним минутам – Безумный Макс, часть вторая, - улыбаюсь я.
– Нет, из-за девушки он в первой части воевал, когда у него жену убили, - отвечает на полном серьёзе она.
Театр абсурда. Самое то место и время для шуток, прибауток и разговоров о кино.
– Есть предложение уйти отсюда по добру по здорову, - говорю я. – Только вот закончу с ними.
– Они меня изнасиловать хотели, мрази, - всхлипывает она, тоже возвращаясь в реальность.
Преодолевая боль в вероятно сломанных рёбрах, я встаю и обнимаю её, глажу по голове, утешая, а она плачет, уткнувшись мне в плечо. Потом я мягко отстраняюсь, беру её лицо в ладони и начинаю гладить по щекам кончиками пальцев. Соображаю, что пальцы – в земле и что я размазываю по её мордашке грязь вперемешку со слёзами. М-да. Привет шахтёрам. Но пока хоть не видно.
Она шмыгает носом и затихает, успокаиваясь.
- Ну вот и молодец. Постоишь?
- Угу.
Быстро – насколько в состоянии – обыскиваю всех троих, собирая из их карманов удостоверения и деньги. Хуже нет для мента – ксиву потерять. Мелкая пакость, а на душе приятно.
После обыска перевожу дух и каждого, совершенно безжалостно, пинаю в пах по двум причинам. Первая – что бы неповадно было. Вторая – что бы было ещё и нечем. По мне – убивать гадов. А так, после больницы, они ещё и героями предстанут, пострадавшими при задержании – если хватит мозгов состряпать правдоподобную историю. Надеюсь – не хватит, не даром же я им эти самые мозги сотряс.
– А как ты третьего вырубила, кстати? Не сам же он упал?
– Кирпичом.
– Хвала строителям, что могу сказать? И как только у тебя смелости хватило?
– А у меня и не хватило, я со страху. Вообще я сильная, просто их больше было.
Я усмехаюсь.
– Валькирия.
– Скорее, мышка, загнанная в угол. Помнишь, в Томе и Джерри?
– Помню. А ты быстро в себя пришла. На удивление.
– Я сильная девочка, говорю же. Пошли, я отвезу тебя в больницу. У меня тут машина рядом, на стоянке. Я оттуда и шла домой, когда эти пьяные уроды привязались.
Как хорошо, что есть люди, которые теряют кирпичи в кустах. Как хорошо, что есть девушки с машинами под боком. Как хорошо, что я всех победил.
– А ты вести сможешь? Тебя же потрепали.
– Уж как-нибудь.
– А что, этот здоровый со одного удара упал?
– Не с одного. Голова, наверное, у него цельнокостяная. Вообще, я могу за себя постоять, я самбо занималась. Три года.
– Понял, приставать не буду.
Она смеётся.
– Ну, пошли отсюда, пока они не одыбались, - говорю я.
– Подожди.
Она подходит, закидывает руки мне на шею и торжественно провозглашает:
– От униженных и оскорблённых – защитникам обездоленных, - и нежно целует меня в губы. Сквозь привкус собственной крови чувствую вкус её губ, похожий на гранатовый сок. А может, это мои раненые вкусовые фантазии.
– Спасибо, Макс.
– Служу Советскому Союзу!
Юмор – отличная защитная реакция на стресс. Причём, у обоих. Забавно, но мне кажется, что я к истерике гораздо ближе, чем она. Что ж, не ударим в грязь лицом, хватит этого на сегодня.
И я целую светящуюся в свете звёзд чеширскую улыбку спасённой мною благородной дамы, чувствуя себя Роландом – то ли рыцарем Круглого стола, то ли последним стрелком в мире, который сдвинулся с места.
И я не ощущаю боли в разбитых губах, напротив – у меня в животе порхают бабочки, прямо как у одного маленького дьяволёнка из забавной комедии.
С трудом отрываюсь от её губ и задираю голову – и тону в бесконечно-звёздном небе.
Странно, небо же было затянуто тучами... Да и без туч – из-за смога у нас в городе летом звёзд не бывает видно... С другой стороны – если в небе зажигаются звёзды... А мне это нужно!
– Звёздная девочка, - шепчу я, целуя её.
– Встретила звёздного мальчика, - продолжает она.
– Нафиг больницу, поехали в джаз-клуб, - предлагаю я неожиданно даже для себя самого.
– Поехали, - так же неожиданно соглашается она. – Только ты точно в кондиции?
– Ещё в какой!
Она обвивает мою руку своими, прижимается ко мне, боль будто исчезает, и мы, как ни в чём не бывало, идём к стоянке. А мне для полного триумфа не хватает только фанфар и лепестков роз, сыплющихся с небес. Хорошо быть героем. Особенно живым.
***
Вход на стоянку освещён небольшим прожектором, стоящим на двухэтажной будке охраны, и я впервые могу нормально разглядеть мою спутницу.
Судьба, похоже, улыбнулась мне. Спасибо, судьба – в кои-то веки?
Она чуть выше среднего роста. Она стройна и, не смотря на хрупкость телосложения, фигуриста. Она гремуче рыженькая, с коротким полукаре. Она смотрит на меня большими, почти анимэшными синими глазами. Странно, но мой плеер живее всех живых, и через висящие на груди наушники «Сплин» подсказывает – «...девочка с глазами из самого синего льда...» Она улыбается красивее солнышка в яркий полдень. Она плавна, изящна и грациозная. Она не красавица. Куда красавицам до неё? Она – моя мечта. Такая, какая мне даже и не снилась. Звёздная девочка.
Смотрю на её перепачканное личико и шёпотом прошу:
– Ущипни меня.
– Лучше поцелую, - улыбается она и не бросает слов на ветер.
Так не бывает. Я не верю в свою удачу, но я вижу её рядом со мной. И глядит она на меня даже не с симпатией – обожанием. Господи, да за этот взгляд я роту ОМОНа положу, не то что тех трёх уродов!
Что ж, то, что начиналось как депрессивная постановка Дэвида Линча, продолжается как комедь-романтикэ Эльдара Рязанова. Пусть и на моей улице будет праздник, неужели я не заслужил? Да и линчевские фильмы мне никогда не нравились. Даёшь «Иронию судьбы»!
И теперь я уверен, что джаз-клуб открыт и там играет приличная банда. И что помимо джаза она любит именно армянский коньяк. И это будет любовь. Нет, не будет, а уже есть!
– А ты любишь коньяк? – спрашиваю я. – Предлагаю отметить нашу победу и параллельно принять обезболивающее.
– Я ереванский люблю, а ты?
Мечты сбываются!
– Так, - она на секунду задумалась. – Машину брошу там, стоянка есть недалеко. А домой – на такси. Я пьяная за рулём ни-ни.
– Обеими руками за ереванский и такси!
***
Мы едем на её маленькой чёрной Хонде по центральному проспекту. Мелькают огни фонарей и вывесок, дорога почти пустая, времени – часа два ночи, я расслабляюсь и впадаю в полутранс. Что может быть лучше, чем нестись сквозь ночь с неожиданно найденной любовью? Эйфория захлёстывает меня и я просто обожаю этот мир.
Боль? Какая боль? Пшла прочь, боль, привет, эндорфины!
Закуриваю.
Она бросает на меня взгляд и спрашивает:
– Ты тоже Парламент куришь? Здорово! Угостишь? Я свои где-то там потеряла.
Я прикуриваю ещё одну и протягиваю ей.
– Спасибо.
Она затягивается. Раз, другой. Чувствую, что мне в спину упирается кресло – мы резко набираем скорость. На спидометре – сто сорок. Хорошо, что дорога пустая и прямая. Надеюсь, она знает, что делает.
– Макс, молчи. Молчи, хорошо?
Я киваю.
Она же смотрит прямо на дорогу и несётся на ста шестидесяти.
– Макс?
Понимаю, что моего кивка она не видела и говорю:
– Молчу.
– Слушай. И молчи. Ты знаешь, Макс, меня никто никогда не спасал. А я всегда об этом мечтала. И вот ты – как принц в сияющих доспехах, на белом коне и рубишь налево-направо сарацинов! Никогда не думала, что дождусь своих алых парусов. Кажется, прикоснусь к тебе, и ты исчезнешь. А я уже совсем одна не могу. Мне двадцать четыре, и я работаю в рекламной фирме креатором, неплохо зарабатываю. У меня есть однокомнатка на Московке и эта маленькая Хонда. А дома – софа, книжный шкаф, стеллаж с двд, домашний кинотеатр и кресло-глюк. Глюк – это не глюк, а счастье по-немецки. Потому что когда в него садишься, чувствуешь себя соответственно, оно очень прикольное и удобное. Кухонного комбайна у меня нету, и готовить я не умею, питаюсь в ресторанчике рядом с домом или пельмени варю. А родители у меня погибли в автокатастрофе, когда мне было шестнадцать. И я одна осталась, безо всех. Поэтому я сильная, и всё вынесу. Только тяжело одной, понимаешь? Я люблю русский и не очень рок и разное хорошее кино. И мультики про Тома и Джерри. И книги – фантастику, философию, историю. Я умная, весёлая и добрая. Я хочу, чтобы у меня было двое детей. Мальчик и девочка. А я чтобы была верная и ласковая, а муж внимательный и заботливый. Простая бабская мечта, понимаешь? А ты красивый и умный. И сильный и не трус. У меня всё есть – у меня тебя нету. Скажи, я тебе нравлюсь? Я знаю, я многим нравлюсь, только мне никто не нравится. А тебе – нравлюсь?
Она замолкает.
А я давлюсь от её тирады дымом и закашливаюсь.
Она резко останавливается на обочине и поворачивается ко мне.
– Макс?
– Я люблю тебя, Вики, - вдруг говорю я.
Она бьёт по газам и машина рвёт вперёд.
– Дадим джазу! – кричит она, прикасается пальчиками к панели магнитолы и машину заполняет бешеный драйв «Ползущей смерти» великолепной «Металлики».
Сегодняшний джаз начинается с металла, думаю я и откидываюсь в кресле.
***
В джаз-клубе сегодня ночной лайв. Народу немного, и банда во главе c незнакомым мордатым парнем, похожим на шофёра-дальнобойщика, самозабвенно лабает Эрика Клэптона, изредка отходя от него к классическому Армстронгу. Не смотря на полное несоответствие внешнего вида вокалиста моим представлениям о настоящих джазменах, парень зажигает очень душевно, так, что у меня, видавшего виды, точнее, слушавшего слухи, порой дрожь по загривку волнами проходит. На удивление неплохо – но я не удивляюсь. Везёт, так везёт – почему бы и нет?
...Перед входом мы немного привели себя в порядок: отряхнули одежду – на стоянке мы об этом не думали, вытерли друг другу лица влажными дорожными салфетками, причесали друг друга. Не пройти сейчас фэйс-контроль было бы непозволительной роскошью.
Собственно, на нас и не взглянули, и я подумал, что в растрёпанном виде мы бы беспрепятственно прошли.
Большая часть столиков была занята, но мой любимый, в тёмном уголке наискось от сцены – свободен.
У непрухи сегодня выходной...
***
– А помнишь, когда МакМерфи сидит у стены у открытого окна и не уходит? Помнишь, выражение его лица? Шикарный момент!
– Да Джек Николсон – просто гений. В нескольких секундах молча сказать столько, что за десять минут не опишешь словами – это, извините-подвиньтесь, экстра-класс. Есть всё-таки в Голливуде актёрищи! А я в детстве считала, что только наши да французы умеют по-настоящему играть. Да и сама книга – крышеснос полный. Разные, конечно, вещи, книга и фильм, но друг друга дополняют.
– Предлагаю тост за «Пролетая над гнездом кукушки»! Великое кино!
– Мне как себе только лей, не жалей, я не расклеюсь.
– Расклеишься – склею!
– Чин-чин!
– Прозит!
– Ух! Вторую заказывать?
– Спрашиваешь!
– Осилишь?
– Бутылку осилит лишь пьющий!
– Девушка, подойдите пожалуйста! Блин, хрен перекричишь музыку!
– Так всё-таки джаз-клуб!
– Девушка, принесите, пожалуйста, ещё ереванского!
– И солёного мяска!
– Вики, мы так напьёмся.
– Повод есть!
– Я буду следить за тобой. Чтобы не перебрала.
– Не встречала мужика, который бы мог меня перепить!
– Я буду первым!
– Только в пьянстве?
– А в чём ещё?
– Тугодум!
– В смысле?
– В прямом!
– Ты... т-ты девочка?
– Звёздная!
– Но как?
– Ассоль же ждала Грея? И я дождалась.
– Обалдеть-романтикэ!
– Что такое романтикэ?
– В песне у Ротару было, что ли? Подцепил откуда-то. Прилипло слово.
– Красивое. Нежное. Кхм, сыр рыцарь, тьфу, сыр пиццарь! Ой, ха-ха!
– Сэр рыцарь?
– Ага! Благородный сэр рыцарь не проводит свою даму в туалет? Она боится теперь ходить: а – без почётного эскорта, бэ – без тебя. И предлажает, то есть предлагает тебе совместить охранные функции и сопроводительные.
– А я решительно ничего не вижу против, почему бы бла-агородному дону не сопроводить бла-агородную донью хоть на край света.
– Пошли, Макс.
– Вон тот – женский.
– Я ж была здесь.
– Ну да. Иди, я подожду.
– Хочу с тобой.
– В женский туалет? Сдурела?
– Мне нужен защитник! Вдруг там серый волк?
– Да какой там волк? Тоже мне, Красная шапочка.
– Я хочу защитника!
– Ну крикнешь, если что, я же рядом, в метре.
– Тормоз! Я хочу тебя!
– Здесь?
– Не здесь, а там! Пошли, кому сказала!
– В туалете? Спятила?
– Мне решать, где будет моя первая брачная ночь! Он изнутри закрывается.
– Маньячка!
– Так, дверь закрыл?
– Ага.
– Мм-м-м-м-м... Я тебе говорила, как ты здорово целуешься?
– Мм-м-м-м-м... Нет ещё... скажи...
– Говорю...
– Ты скажи, если что не так будет?
– Помнишь «Охранника для дочери»?
– При чём здесь? Ммм-м-м...
– Помнишь? ...если женщина действительно любит мужчину, то ей совсем не будет больно... А я люблю тебя!
– Маленькая моя...
– Ну давай же, мой герой! Сколько можно заставлять женщину ждать?
– Обопрись руками на раковину... Вот так...
– Там застёжка дурацкая, её надо сначала вбок, потом вверх.
– Чёрт, заклинило!
– Да пофигу, рви!
– А как потом?
– А потом хоть трава не расти!
– Нам бы прокукарекать – а там хоть не рассветай?
– Вроде того. Ну давай же!
– О, Боже... Какая же ты... красивая...
– Смотри вперёд, в зеркало. Да не на грудь, [Цензура]чок, хочу видеть твои глаза в этот момент... В глаза смотри! Ой!
– Больно?
– Капельку... Ой... а теперь... О, Боже, вот оно как...
– Вики?
– Мальчик мой... давай... ох... мальчик мой... Не молчи, говори что-нибудь...
– Что-нибудь...
– Ты будешь со мной жить?
– О, да! Пока смерть не разлучит нас... да! Да!
– Я твоя теперь... совсем... вся... без остатка... до донышка... ох... до самого донышка... мой малыш... любимый...
– Господи...
– Давай, давай! Я чувствую тебя...
– Я люблю тебя!
– Я! Тебя! А-а-ааааа....
– Вики-и-и-и-и...
– Макс, прикури мне сигарету?
– Секунду...
– А это и впрямь здорово – рюмку коньяка до и сигарету после...
– А я просто уже в раю. Гурия моя...
– Хоть не фурия, хи-хи... Кстати, а крови почти не было. И не больно совсем. Мне понравилось. Хочу ещё.
– Ну не здесь же? Одевайся лучше, а то простынешь, лапа моя...
– Моему мужчине не нравится моё тело?
– Твой мужчина даже приблизительно не имеет понятия, куда же снесло его крышу от тебя и твоего тела...
– Я похожа на кошку?
– Рыженькую такую... Рыжая Соня. Кошка Соня тихо стонет...
– Хи-хи... Глядя на тебя, у меня начинаются муры... Муры-амуры...
– В дверь стучат. Одевайся, малышка?
– Хорошо. Шуры-муры-амуры...
– Выйдешь первой, а я через пару минут.
– К чёрту конспирацию. Пошли сразу вдвоём. А то ещё подумают, что мы не вместе.
– Люблю тебя. Ты сумасшедшая.
– Достойная пара Безумному Максу!
– Кара миа!
– Мон шер!
***
Таксист, как мы его и попросили, ползёт с черепашьей скоростью, не больше сорока. Мы едем по новому метромосту, построенному в честь шестидесятилетия Победы. Точнее, названному в честь юбилея. Мост длинный и красивый, всё ярко освещено, прямо как в столице. Обожаю ночью по нему прокатиться...
– Вики?
– Да, любимый?
– Нравится этот мост?
– Я вообще мосты обожаю, - она смотрит на меня и начинает объяснять. - Ну, во-первых, просто красиво. А во-вторых – ты знаешь, в этой жизни есть масса всяких вещей, которые людей разъединяют. А мосты – они против этого, ведь весь смысл их существования – соединять берега. А на разных берегах живут люди, которые друг друга любят. И если бы не было мостов – они бы не могли встречаться. Поэтому я Ленинград и не люблю – там мосты разводят, а значит, на несколько часов тебя отрывают от любимого человека.
– Поехали тогда в Венецию? - предлагаю я. - Там разводных мостов вроде нет, а мостов обычных – пруд пруди.
– Поехали, конечно! У тебя когда отпуск?
– Когда у меня отпуск? Э-э... кхм... Когда у меня отпуск?
Чёрт, когда же у меня отпуск?
– Ну ты где работаешь?
– Где я работаю?
Почему меня этот вопрос ставит в тупик? Ничего себе, приложили по затылку!
– Макс, что с тобой?
– Всё хорошо, курлыка. Задумался просто.
Просто. Напросто. Откуда это?
– Что-то спать так охота...- она легонько зевает - А ты, что ли, задумался о том, где ты работаешь? Хи-хи. Чудной ты у меня!
Да я и у себя чудной...
– Макс, что с тобой?
– Всё хорошо, курлыка. Задумался просто.
Я нежно обнимаю мою любимую. Целую в маковку. Она урчит, прямо как котёнок.
– Просто дежа вю. Знаешь – бывает иногда, - глажу её по голове.
– Матрица даёт сбой? - улыбается она.
– Ага. Коньяка перебрали, что ли?
А на душе у меня почему-то кошки скребут. Не рыженькие. И совсем не милые. Странно, всё же в порядке. Всё даже лучше, чем самый лучший порядок!
Сегодня просто лучший день в моей жизни. Без балды.
Но почему такая тревога на душе?
Слишком хорошо – тоже нехорошо, как говорят японцы.
Надо бы выспаться, что ли? Когда я последний раз нормально спал?
Паскудство. Что-то не так. Так не бывает. Господи, что происходит?
Вика прижимается ко мне и сонно бормочет:
– А я вот нормуль. Только вот засыпаю что-то совсем. Если прикорну – разбудишь, как доедем? Адрес я сказала. Ты, кстати, запомнил?
– Запомнил.
– Жду тебя там самое позднее в час ночи каждый день всю жизнь. А лучше – совсем никогда не уходи. Возьму тебя под пожизненный домашний арест. Любимый...
Она начинает потихоньку посапывать. Казалось бы, шум двигателя должен заглушать её дыхание, но я его отчётливо слышу. Лучшая музыка...

***
Вспышка, голливудским флэшбэком.
Свет.
Голоса.
– Ещё два куба!
– А не много?
– Есть предложение лучше?
– Вот так. Держись. Суки. Суки-суки-суки! Держись!
– Спокойно, Серёжа, спокойно!
– Суки! Ненавижу!
– Серёжа!
– Суки!
– Спокойно. Ай, чёрт! Ещё дефибриллятор!
– Держись! Держись, ну пожалуйста!
– Серёжа!
– Суки-суки-суки!!!
Вспышка.
– Держится.
– Молодца.
– Вытянули.
– Трахнули старушку с косой.
– Геронтофил.
– Не смешно. Что думаешь?
– Думаю, нажрусь сегодня. Пошло всё к чертям.
– Пора бы уже привыкнуть.
– Ты знаешь – не могу.
– Серёжа, бывает и хуже. Ты же сам не раз видел.
– Не могу, Саша, не могу. Каждый раз, как первый.
– Да ладно, не мандражи, Серёж. Жизнь – дерьмо, смерть – тоже. Не нам решать, что лучше, что хуже. Нам надо просто стоять на пороге и никого туда не пускать. Делай, что должен – и будь, что будет.
– Опять ты за своё, философ хренов. Не легче от этого, понимаешь? Не легче.
– Да всё я понимаю. Поделать с этим ничего не могу...
– Выпьешь со мной?
– Сейчас?
– Да.
– Чёрт с тобой, давай. У тебя здесь?
– Да, в шкафчике имени Пилюлькина.
– Спирт?
– Водка. Вчера взял.
– Рискуешь.
– Плевать, кто туда смотрит, кроме нас?
– Наливай.
– Чёрт! Уходит! Твою мать!
– Держись! С-суки!
Вспышка.
***
Сон не идёт. Сижу и смотрю «День сурка». Обожаю этот фильм. Кажется, можно каждый свой день начинать с его просмотра. Вот бы мне иметь возможность прожить какой-нибудь день своей жизни по выбору тысячу раз подряд! Я бы выбрал сегодняшний.
Рядом на софе спит моя любимая, неожиданно и в боях обретённая. А я, воин-герой и герой-любовник, сижу в кресле-глюке. Пожалуй, я сейчас счастлив. Кресло работает?
Пожалуй, я счастлив как никогда. Кому рассказать – не поверят.
Я смотрю на прекрасное лицо Вики. Виктория. Моя Победа. Любимая моя...
Она открывает глаза. Смотрит на меня странным затуманенным взглядом, будто не узнаёт. Вдруг она вздрагивает. Всхлипывает.
Я бросаюсь к ней.
– Вики, что такое?
– Прости меня... Максимка, милый, прости... я такая [Цензура]... - она рывком бросается ко мне, хватает, прижимает, обнимает, зацеловывает лицо, и ревёт, ревёт навзрыд.
– Вики, что случилось? Милая, да что такое? Ну не плачь, я прошу тебя! Всё хорошо, я рядом!
Не знал, что так бывает – от каждой её слезинки мне теперь как током по оголённым нервам. Всё на свете отдам, лишь бы она не плакала!
– Господи, ну за что мне всё это? Ну в чём я виновата... Господи... Прости меня, милый, прости, хороший мой... Любимый мой, единственный...
– Да объясни ты, в чём дело!
– Я не могу... прости... я не знаю... я не знаю, что мне делать... я не хочу жить теперь... я не хочу – без тебя. Ты мне теперь всегда нужен – понимаешь? А тебя у меня нету...
***
Я лежу на спине, а она лежит целиком на мне всем своим волшебным телом, прижимаясь каждой клеточкой и больше не касаясь ничего в этом мире. Только меня.
Мы обнажены. Мы истощены.
Последние часы мы яростно и неистово занимались любовью. Бросались и бросались штурмом друг на друга, сливаясь воедино и распадаясь лишь на миг, чтобы снова закружиться в страстной карусели.
– Макс, я больше никогда не хочу спать.
– Ты должна.
– Но ты же понимаешь, что это значит?
– И ты понимаешь. Я всегда буду с тобой.
***
Мне страшно. Боже мой, как же мне страшно...

Скоро рассвет. Выхода нет. Ключ поверни. И полетели.
Нужно писать. В чью-то тетрадь. Кровью, как в метрополитене.
Выхода нет.

Лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели...
Выхода нет.

Спасибо, Саша Васильев. Спасибо, «Сплин».
***
Я знаю, что на рассвете, с первым настоящим лучом солнца, ты уснёшь.
Я знаю, что ты будешь сопротивляться сну до последней капли своих сил, но всё равно уснёшь.
Потому что я так хочу. Обратная связь...
Ты смотришь на меня своими синими огнями.
Я знаю, что мы всегда будем смотреть друг другу в глаза. Как тогда, в зеркале, помнишь?
Единожды встретив твой взгляд, я его никогда не потеряю.
Я молчу, но я знаю, что меня слышишь.
Молчи, любимая, ни слова. Всё было сказано. Всё было сделано.
Просто будь со мной.
Ведь это ты меня придумала.
Я твой герой.
Я твой принц.
Я твой любимый.
Ты была одинока в своём мире.
Очень одинока. И каждую ночь, засыпая, ты думала обо мне. О человеке, который всегда будет рядом. Который никогда не предаст. Который отведёт любую беду. Который сможет тебя защитить. Которого ты будешь любить всю жизнь, и даже смерть не разлучит вас.
Но, видишь, как всё получилось?
Нас разлучит жизнь...
Когда ты возвращалась домой со стоянки, три пьяных подонка в милицейской форме схватили тебя.
Избили. Изнасиловали. Изуродовали.
Прости, что меня не было рядом. Меня тогда просто не было...

Они думали, что убили тебя.
Но ты у меня сильная.
Ты голая лежала, как кусок мяса, в мусорном контейнере, и ждала рассвета.
И ты дождалась, цепляясь за жизнь, которая была к тебе так жестока.
Ты же ведь никогда не сдавалась, любимая.

Ты была в коме.
И тогда родился мой мир. И я.
Ты же у меня выдумщица...
Твой ли сон, или игра твоего воображения...
Но только для меня этот мир – единственный, который я знаю. А оказывается – был только я, а весь мир – лишь декорация для меня.
Я был одиноким – потому что лишь одинокие знают цену любви.
Я был сомневающимся – лишь они способны искать и находить ответы.
Я был сильным – чтобы мог защитить.
Я видел все твои любимые фильмы, читал твои любимые книги и слушал твою любимую музыку.
И я знал только то, что ты знала.
Забавно, но ты не придумала, где я работаю. Впрочем, это для тебя было и не важно.
Но даже слово «романтикэ» – твоё. Просто ты про него забыла, а я – нет.

Сегодняшний вечер прошёл именно так, как ты всегда мечтала.
Я успел. Я защитил. Я полюбил.
И всё было, как ты хотела.
И этот мир был столь же реален для тебя, как и для меня.
Но только два врача-реаниматолога, два хороших парня с ранеными сердцами, Серёга и Саша, всё-таки сумели тебя спасти. А когда ты почти почти очнулась там, у себя, то вспомнила эту, мою, реальность, просто как сон. И ты не захотела жить там. И снова пришла ко мне.
Но только если ты не вернёшься, ты умрёшь. И я вместе с тобой.
И ты хочешь этого, но я тебе не позволю.
Жизнь так прекрасна.
Помнишь откуда? Конечно, «Крёстный отец».
Фильм, где есть ответы на все вопросы...

Через несколько минут ты откроешь глаза в своём мире. В настоящем мире.
В мире, в котором меня нет.
И тогда я узнаю, что остаётся от сказки, когда её рассказали.
А ты заплачешь – тихо, без слёз, одним взглядом.
Тебе будет очень трудно, но ты выдержишь. Я верю в тебя, любимая.
А внутри тебя в эти мгновения зарождается новая жизнь.
И никакого отношения к тем трём нелюдям она не имеет.
Это мой подарок тебе.
Засыпай, любимая...

...лишь бы мы проснулись с тобой в одной постели..

0

8

troyan™
Спасибо...

0

9

8 марта

Ранее утро...8 марта. Будильник зазвенел, и даже не успев, как следует
начать свою песню, умолк под натиском моего пальца. Почти в темноте
оделся, тихо прикрыв входную дверь, направился к базару. Чуть стало
светать.
Я бы не сказал, что погода была весенней. Ледяной ветер так и норовил
забраться под куртку. Подняв воротник и опустив в него как можно ниже
голову, я приближался к базару. Я еще за неделю до этого решил, ни каких
роз, только весенние цветы...праздник же весенний.
Я подошел к базару. Перед входом, стояла огромная корзина с очень
красивыми весенними цветами. Это были Мимозы. Я подошел, да цветы
действительно красивы.
- А кто продавец, спросил я, пряча руки в карманы. Только сейчас, я
почувствовал, какой ледяной ветер.
- А ты сынок подожди, она отошла не на долго, щас вернется, сказала
тетка, торговавшая по соседству саленными огурцами.
Я стал в сторонке, закурил и даже начал чуть улыбаться, когда
представил, как обрадуются мои женщины, дочка и жена.
Напротив меня стоял старик.
Сейчас я не могу сказать, что именно, но в его облике меня что-то
привлекло.
Старотипный плащ, фасона 1965 года, на нем не было места, которое было
бы не зашито. Но этот заштопанный и перештопанный плащ был чистым.
Брюки, такие же старые, но до безумия наутюженные. Ботинки, начищены до
зеркального блеска, но это не могло скрыть их возраста. Один ботинок,
был перевязан проволокой. Я так понял, что подошва на нем просто
отвалилась. Из- под плаща, была видна старая почти ветхая рубашка, но и
она была чистой и наутюженной. Лицо, его лицо было обычным лицом старого
человека, вот только во взгляде, было что непреклонное и гордое, не
смотря ни на что.
Сегодня был праздник, и я уже понял, что дед не мог быть не бритым в
такой день. На его лице было с десяток парезов, некоторые из них были
заклеены кусочками газеты.
Деда трусило от холода, его руки были синего цвета.... его очень трусило,
но она стоял на ветру и ждал.
Какой-то не хороший комок подкатил к моему горлу.
Я начал замерзать, а продавщицы все не было.
Я продолжал рассматривать деда. По многим мелочам я догадался, что дед
не алкаш, он просто старый измученный бедностью и старостью человек. И
еще я просто явно почувствовал, что дед стесняется теперешнего своего
положения за чертой бедности.
К корзине подошла продавщица.
Дед робким шагом двинулся к ней.
Я то же подошел к ней.
Дед подошел к продавщице, я остался чуть позади него.
- Хозяюшка.... милая, а сколько стоит одна веточка Мимозы, - дрожащими от
холода губами спросил дед.
- Так, а ну вали от сюдава алкаш, попрошайничать надумал, давай вали, а
то.... прорычала продавщица на деда.
- Хозяюшка, я не алкаш, да и не пью я вообще, мне бы одну веточку....
сколько она стоит?- тихо спросил дед.
Я стоял позади него и чуть с боку. Я увидел, как у деда в глазах стояли
слезы...
- Одна, да буду с тобой возиться, алкашня, давай вали от сюдава, -
рыкнула продавщица.
- Хозяюшка, ты просто скажи, сколько стоит, а не кричи на меня, -так же
тихо сказал дед.
- Ладно, для тебя, алкаш, 5 рублей ветка, - с какой-то ухмылкой сказала
продавщица. На ее лице проступила ехидная улыбка.
Дед вытащил дрожащую руку из кармана, на его ладони лежало, три бумажки
по рублю.
- Хозяюшка, у меня есть три рубля, может найдешь для меня веточку на три
рубля, - как-то очень тихо спросил дед.
Я видел его глаза. До сих пор, я ни когда не видел столько тоски и боли
в глазах мужчины.
Деда трусило от холода как лист бумаги на ветру.
- На три тебе найти, алкаш, га га га, щас я тебе найду, - уже
прогорлопанила продавщица.
Она нагнулась к корзине, долго в ней ковырялась...
- На держи, алкаш, беги к своей алкашке, дари га га га га, - дико
захохотала эта [Цензура].
В синей от холода руке деда я увидел ветку Мимозы, она была сломана по
середине.
Дед пытался второй рукой придать этой ветке божеский вид, но она, не
желая слушать его, ломалась по полам и цветы смотрели в землю...На руку
деда упала слеза...Дед стоял и держал в руке поломанный цветок и плакал.
- Слышишь ты, сцуко, что же ты, блядь, делаешь? √ начал я, пытаясь
сохранить остатки спокойствия и не заехать продавщице в голову кулаком.

Видимо, в моих глазах было что-то такое, что продавщица как-то
побледнела и даже уменьшилась в росте. Она просто смотрела на меня как
мышь на удава и молчала.
- Дед, а ну подожди, - сказал я, взяв деда за руку.
- Ты курица, тупая сколько стоит твое ведро, отвечай быстро и внятно,
что бы я не напрягал слух, - еле слышно, но очень понятно прошипел я.
- Э.... а...ну...я не знаю, - промямлила продавщица
- Я последний раз у тебя спрашиваю, сколько стоит ведро!?
- Наверное 50 гривен, - сказал продавщица.
Все это время, дед не понимающе смотрел то на меня, то на продавщицу.
Я кинул под ноги продавщице купюру, вытащил цветы и протянул их деду.
- На отец, бери, и иди поздравляй свою жену, - сказал я
Слезы, одна за одной, покатились по морщинистым щекам деда. Он мотал
головой и плакал, просто молча плакал...
У меня у самого слезы стояли в глазах.
Дед мотал головой в знак отказа, и второй рукой прикрывал свою
поломанную ветку.
- Хорошо, отец, пошли вместе, сказал я и взял деда под руку.
Я нес цветы, дед свою поломанную ветку, мы шли молча.
По дороге я потянул деда в гастроном.
Я купил торт, и бутылку красного вина.
И тут я вспомнил, что я не купил себе цветы.
- Отец, послушай меня внимательно. У меня есть деньги, для меня не
сыграют роль эти 50 гривен, а тебе с поломанной веткой идти к жене не
гоже, сегодня же восьмое марта, бери цветы, вино и торт и иди к ней,
поздравляй.
У деда хлынули слезы.... они текли по его щекам и падали на плащ, у него
задрожали губы.
Больше я на это смотреть не мог, у меня у самого слезы стояли в глазах.

Я буквально силой впихнул деду в руки цветы, торт и вино, развернулся, и
вытирая глаза сделал шаг к выходу.
- Мы...мы...45 лет вместе... она заболела.... я не мог, ее оставить сегодня без
подарка, - тихо сказал дед, спасибо тебе...
Я бежал, даже не понимая куда бегу. Слезы сами текли из моих глаз...

0

10

Виталька!Я сижу и плачу....(((Вот жизнь.....блин!

0

11

Он и она стояли под луной на берегу моря. Вокруг не было ни души, и они слушали, как тихо стучат их сердца, которые были наполнены любовью друг к другу. Как сильно они любили друг друга. Стоило им расстаться хоть на час и каждый из них начинал скучать. Они стояли обнявшись, под звёздами.
- Любимый, мы ведь никогда не расстанемся? спросила она.
- Конечно нет. Никогда, никогда, отвечал он.
- Я дарю тебе все эти звёзды, которые сейчас сияют над нами, говорил он.
Она улыбалась и обнимала его крепче. Им больше ничего не надо, только любить друг друга, в этом всё их счастье. Они могли простоять так под звёздами целую вечность.
- Обещай, вдруг сказал он. Что бы ни случилось, что бы ни произошло, мы должны жить дальше и радоваться нашей любви.
- Обещаю, улыбнулась она
Наступило воскресенье. С самого утра она предчувствовала что-то нехорошее. С ней такого раньше не было. Какое-то странное волнение, переживания. К чему бы это? Сегодня у него было много дел, с утра он позвонил и сказал, что приедет ближе к ночи и привезёт сюрприз, чтобы она не обижалась, что он заставил её скучать весь день. В десять вечера он позвонил и сказал, что едет. Наконец то, как же она соскучилась. Она взяла книгу и решила немного почитать, и опять это странное волнение. Прошло пол часа, а его всё не было. Ехать ему пятнадцать минут, почему его нет начала беспокоиться она. Раньше он никогда не задерживался. Часы показывали пол одиннадцатого, она позвонила ему, но телефон не отвечал. Позвонила домой, опять ничего. Она не знала что делать, что думать. Через десять минут она вызвала такси и поехала к нему домой. Было уже совсем темно, когда она ехала в такси по трассе, дорога была пустынной, но неожиданно за поворотом осветилась вспышками скорой и милиции. Она прильнула к окну.
- Авария, сказал таксист. Причём достаточно сильная. Однако не видно второй машины.
Действительно, у обочины была только одна машина, страшно разбитая, та в которой она с ужасом узнала машину любимого. Из груди её вырвался стон.
- Остановите, попросила она.
Они остановились. Она выбежала из такси и побежала навстречу этому страшному месту. Ноги подкашивались, но она продолжала идти. Около машины стояли врачи скорой помощи.
- Что случилось? бросилась она к ним.
- Девушка, что вы хотели? Вам нельзя здесь находиться, уезжайте.
- Это машина моего парня, зарыдала она. Что случилось?
При этих словах один из врачей вздрогнул, а другой опустил глаза. Они молчали.
Наконец один произнес:
- Нам очень жаль, поверьте, вы не должны этого видеть.
- Нет, должна, закричала она. Где он?
Она обошла машину и увидела на дороге, в свете ночных огней своего любимого, накрытого тканью. Она бросилась к нему, упала на колени, припала к его груди и зарыдала, обливая слезами его, того, кого она любила больше жизни. Почему это произошло, почему он оставил её, как ей теперь жить. Она целовала его, прижималась к нему, к его груди, в которой было тихо, под звёздами, которые он ей подарил.
А он был совсем рядом, видел себя лежащего на земле и её обнимающую его. Но он уже не мог обнять её. Он был душой, которая оставила несчастное тело.
- Я здесь, любимая, я рядом, говорил он ей. Но она не слышала.
- Поверьте, нам очень жаль услышала она голоса за спиной.
- Ему уже нельзя помочь? с умирающей надеждой в голосе произнесла она.
- К сожалению, очень страшная авария, на глазах врачей были слёзы.
Подошёл инспектор ГИБДД.
- Всё ясно, печально сказал он. Лопнула передняя камера в колесе. При этом вероятно была высокая скорость, он явно спешил. Лопнула бы задняя, а передняя, да ещё на такой скорости, верная смерть.
- Машина несколько раз перевернулась, продолжал он. Хорошо ещё, что не было встречных.
Но она уже не слушала его. Она лежала на любимом и в беспамятстве шептала, тихо ругала его. Ну почему он так спешил, почему оставил её. Что ей теперь делать?
- Девушка, обратился к ней один из врачей, поезжайте домой, мы всё сделаем. Вам надо отдохнуть.
- Нет, я буду с ним, я не отойду от него, шептала она.
- Давайте я всё же отвезу вас, переложил таксист, с которым она приехала, наблюдавший издалека. Он помог ей сесть в машину, довёз до дома, отказался от денег.
- Мне очень жаль, сказал он на прощание. Вот мой телефон, если будет нужна моя помощь звоните пожалуйста.
Эти дни она не жила. Как во сне проходили они. Его похоронили, а она всё ещё не могла поверить, что больше никогда не обнимет своего любимого. После похорон она пришла домой, упала на кровать и пролежала так два часа. Наконец она встала и вышла на балкон. Вечерний воздух привел её в чувство. Она посмотрела вниз. Высоко. Всего несколько секунд и она будет вместе с ним. Она расслабила руки, которыми держалась за подоконник, но вдруг вспомнила о своём обещании тем вечером: “Жить дальше и радоваться нашей любви” услышала она его слова. Опомнилась и вовремя удержалась. Вернулась в кровать и заснула глубокой ночью.
И снится ей чудный сон. В нём видит она своего любимого. Они вместе, сидят на лавочке.
- Я с тобой эти дни, солнышко моё, ласково говорит он ей. Я вижу все, что ты делаешь, вижу твои страдания и чем сильнее ты страдаешь, тем больнее мне, моей душе.
- Зачем ты ходила на балкон, ты помнишь, что обещала мне?
- Да, тихо отвечает она.
- Избавься от этой мысли, прошу тебя. Живи ради нашей любви, ради всего, что у нас было.
- Да, снова отвечает она.
- Милый, почему ты оставил меня, почему? спрашивает она.
Он вздыхает.
- Прости меня, так получилось, торопился я к тебе любимая моя, и загубил себя.
Она протягивает ему руку и просыпается.
Весь следующий день она лежит в постели и смотрит на его фотографию.
Среди ночи опять засыпает и снова во сне к ней приходит он.
- Здравствуй моя красавица, печально улыбается он. Помнишь в тот день, я обещал тебе сюрприз?
- Да, помню, отвечает она.
- Он был в машине, на заднем сидении, тебе надо найти его.
- Но в машине ничего не было, мне дали заключение, только вещи и документы.
- Он там, произносит он. Мой сюрприз там, на том месте. Ты должна найти его.
- Да, я обещаю, я найду, кричит она и просыпается.
Три часа ночи.
- Я должна найти его подарок, она вскакивает с постели и звонит таксисту.
Через двадцать минут она садится в такси.
- Как вы? спрашивает её таксист.
- Я ничего, всё хорошо быстро отвечает она. Пожалуйста, поедем к тому месту.
Через десять минут они останавливаются около страшного места. Всё ещё блестят осколки стекла при свете ночных фонарей. Вот ваза с цветами, у обочины. Ей становится плохо. Ночной ветерок приводит её в себя. Она внимательно обходит это место. Идёт вдоль обочины. Как найти то, что он хотел подарить ей. Ночная тишина и ничего больше. Но вдруг она улавливает чуть заметный звук. Её бросает в дрожь. Что это могло быть? И снова. Какое-то тихое дыхание, где-то в кустах у обочины. Она бросается в кусты и прислушивается. Сквозь ночную тишину она различает, какой-то слабый стон, чьё то дыхание. И тут в лунном свете, в самой гуще кустов, замечает маленький комочек. Подоспевший таксист освещает его фонарём.
- Это щенок, совсем ещё маленький. Как он здесь оказался? недоумевает он.
Она не отвечает, бережно берет его на руки. Так вот он какой, сюрприз любимого. Это был маленький кокер-спаниель, который чудом уцелел после аварии. Вероятно, его выбросило из машины, он отполз в кусты и пролежал здесь целых два дня.
- Поедем домой, обращается она к таксисту.
Дома она укладывает щенка к себе на кровать, осматривает его. Он цел и невредим, просто обессилел от голода за эти дни. Следующие дни она не перестаёт гладить его, ухаживать за ним. Он уже пытается встать на ноги и у него получается. Она улыбается, глядя на него. А ночью, во сне к ней снова приходит любимый.
- Ты нашла его, говорит он. Нашла мой подарок, как же я люблю тебя. Теперь с тобой рядом будет он. Люби его так, как меня любила. Теперь я ухожу, мне пора в путь. Больше я не приду к тебе во сне. Теперь у тебя есть память обо мне. Живи и радуйся нашей любви. Прощай. Я люблю тебя.
- Прощай, я люблю тебя, плачет она и просыпается.
Рядом с ней на подушке лежит посапывая щенок. Она больше не плачет, а с улыбкой смотрит на него и ей становится легче….

(С)

0

12

Виталька......ты грустный,как Пьеро.......печальные истории..и трогательные..но когда же ты спишь???

0

13

Радость написал(а):

но когда же ты спишь?

сон не главное. сон это недостаток организма.=)

0

14

Вирус, Респект те, за рассказы!!!
Давно не читал подобного, очень давно...

0

15

У них был счастливый брак.
Крыся и Пушок - так они называли друг друга, когда были одни. Ну, Крыся - это понятно, потому что Кристина. А вот как из Антонa получился Пушок - это было загадкой. Наверное потому, что она очень любила гладить его по затылку, а волосы были мягкие, нежные как пушок на голове ребенка.
Она всегда страшно стеснялась, когда у нее случайно вырывалось это
ласковое обращение, а вокруг находились люди.

Детей у них не было. По чьей вине это выяснить так и не удалось.
Они долго ходили по врачам, проходили разные сложные проверки и в
конце концов врачи развели руками и сказали, что все нормально и у нее и у него. А почему нет детей? ... Бывает такое. Какая-то несовместимость , но науке неизвестная и помочь они ничем не могут. Зато у них была любовь.
……………………….

Любовь...
Как она рождается и почему? Почему люди видятся каждый день, ходят мимо много лет, не замечая один другого? Смотрят друг на друга и даже разговаривают совершенно равнодушно?
Они не знают какого цвета у вас глаза, не обращают внимания на
родинку под бровью, да и зачем? И вдруг, однажды, происходит какой-то щелчок, короткое замыкание и рождается нечто. Это еще только предчувствие, всего лишь радостное удивление, что знакомый и заурядный в общем-то человек оказывается совсем не таким. Вдруг замечаешь, что он такой красивый и глаза у него большие, серые, глубокие и голос бархатный...
Каждый день приносит новое открытие. Этот процесс рождения любви похож на закипание воды в чайнике: сначала появляется один пузырек, он кружится, затем к нему присоединяется еще один и еще ...
Вначале они танцуют медленный танец, но постепенно музыка становится громче. К пузырькам присоединяются новые пары и вот уже все бурлит, кипит... Это родилась любовь.
………………………..

Так было и у них. Страстная и пылкая вначале, она постепенно стала более нежной, теплой и домашней.
Кристина бросила работу по его просьбе (он обеспечивал небольшую семью всем) и целыми днями заботилась о его благополучии и хорошем настроении. Она всегда провожала его поцелуем на работу и встречала также.
Дома все сверкало, его одежда была выстирана и выглажена и развешена
по цветам в шкафу, чтобы легче было подбирать.

И Антон платил ей тем же. У нее всегда были красивые и модные вещи, косметика - он ничего не жалел для нее. А Кристина отказывалась - зачем ей столько, если она сидела дома и почти нигде не бывала. По праздникам он приносил ей цветы.
Идиллия...
………………………..

Как любовь уходит?
А вот этого не замечает никто. То есть замечает , но когда ее уже нет, когда она уже ушла.
Сначала возникает обида, маленькая, которая тут же тает как крошечная льдинка от луча выглянувшего из тучи солнца. Достаточно любимому улыбнуться и она исчезает бесследно. Потом таких
льдинок - обид становится все больше и уже не достаточно одного луча, нужно много солнца. Льдинки тают, но не до конца, на них намерзают новые, снова тают.
И вот однажды от чувства остается только одна большая глыба льда, которую даже самое яркое солнце растопить не в силах.

Любовь уходит однажды ночью, когда все спят, неслышно закрыв за собой дверь….
……………………………………..

А у них было не так.
Любовь ушла только от него, хотя не было никаких обид - ему просто
стало скучно с Кристиной. Она начала его тяготить. И поговорить с ней было не о чем и одета она была всегда по домашнему и новостей последних не знала. Не то, что секретарша Аллочка из соседнего отдела, которая давно
положила на него глаз.
Но изменять было не в его правилах. Антон никогда не изменял жене.
Кристина почувствовала: с ним что-то происходит. Муж перестал брать ее с собой на корпоративные вечеринки, почти не разговаривал с ней, а только смотрел телевизор или сидел за компьютером.
А вчера вечером они впервые крупно поругались. Вернее кричал и
возмущался только он, а Крыся молча слушала и плакала беззвучно. Ведь знает же, что он терпеть не может женских слез.
Он, конечно, был очень груб. Не надо было ей говорить, что она
постарела и стала некрасивой , носит вышедшую из моды одежду и не пользуется косметикой. Что ему стыдно выйти с ней в люди и не о чем рaзговаривать.
Он был, конечно, очень раздражен после того, как на работе секретарша Аллочка откровенно призналась ему в любви и стоило большого труда не поддаться порыву и не изменить жене прямо в кабинете.
Впервые за все годы супружеской жизни Антон ушел спать в гостиную на раскладушку.

А утром Крыся подала ему завтрак и не поцеловала его перед работой.
Весь день ему было не по себе. После работы он забежал в цветочный магазин и купил большой букет ее любимых красных роз, но дома ему никто не открыл дверь. Он долго звонил в звонок, потом открыл дверь своим ключом - Кристины дома не было. Все вещи находились на месте, наверное она вышла куда-то, в магазин или….
...Хотя куда она могла пойти? Тут он вспомнил что идти ей было некуда - родственников она не имела, подруг тоже.

Он прождал ее до утра - она так и не появилась. Он впервые сильно
напился, а утром стал обзванивать больницы и морги. Не найдя ее нигде, позвонил на работу и взял отпуск без содержания.
Три дня он искал ее в больницах города, пытался найти в документах и письмах адреса и телефоны куда она могла поехать. Но тщетно.
К исходу третьего дня Антон подал заявление о пропаже в милицию. В милиции сухо спросили куда бы она могла поехать и пообещали, что свяжутся если что-то станет известно.
Придя домой, он почувствовал острый приступ тоски по жене, взял с
тумбочки плюшевую крысу и долго держал ее в руках и так и заснул.

Эту игрушку он подарил в первый год их совместной жизни юной и тогда еще страстно любимой Кристине - Крысе. Вначале это просто было забавно, но когда выяснилось, что детей у них не будет, плюшевая крыса обрела еще другой смысл и Кристина обожала эту игрушку. Наверное, она напоминала ей их нерожденного ребенка.
С этого дня когда-то подаренная жене игрушка стала необходимой. Она все время находилась в поле зрения, Антон даже поймал себя на том, что разговаривает с ней.

Через две недели в доме стало катастрофически не хватать чистых
рубашек и носков.
Через три у него стал болеть желудок от питания в сухомятку.
А через месяц секретарша Аллочка вызвалась помочь навести в доме порядок, постирать и сготовить. Она действительно быстро и ловко навела чистоту и осталась до утра, а потом и насовсем.
С Аллочкой жизнь стала легче. Снова появились чистые носки, глаженые рубашки, горячая еда.
Но Аллочка была совсем другой - полной противоположностью тихой и молчаливой Крысе. Ей требовалось внимание, постоянные комплименты. Аллочкa не любила молчать, всегда что-то напевала и от того он уставал. Хотелось покоя и тишины, а тишины не было.
Ее стало еще меньше после очередного шумного выяснения отношений, когда он случайно проболтался о причине странной привязанности к забавной плюшевой игрушке.
Узнав, что дурацкая желтая крыса практически единственная память, оставшаяся от исчезнувшей жены, Аллочка возненавидела ее и всячески пыталась убрать с глаз долой. Однажды "случайно" пролила на нее чернила, но он настаивал на своем и никак не соглашался расстаться со старенькой жалкой крысой. Наконец, Аллочкины нервы сдали и, когда Антон был на работе, она отвезла ненавистную игрушку на городскую свалку, специально подальше от дома. После этого зашла в магазин, купила огромного плюшевого медведя и посадила его на тумбочку в спальне.

Антон устроил жуткий скандал, ушел спать на раскладушку и пообещал сразу же после работы поехать на свалку и привезти крысу обратно.
Всю ночь ему снились кошмары, он заснул крепко только под утро.
Его разбудил настойчивый звонок в дверь. Аллочка долго с кем-то говорила на площадке и он вышел в коридор посмотреть.
- Капитан милиции Титов! - представился немолодой усталый милиционер, - У меня ордер на ваш арест. Пройдемте со мной.
Антон удивленно выпучил глаза: - А что случилось? В чем меня обвиняют?
- Вы подозреваетесь в убийстве своей жены, которая исчезла два месяца назад. Сегодня утром ее труп был обнаружен на городской свалке...

© chajka

0

16

Я расплакалась....так она и уходит..молча,неслышно закрыв за собой двери

0

17

Димка написал(а):

- Вы подозреваетесь в убийстве своей жены, которая исчезла два месяца назад. Сегодня утром ее труп был обнаружен на городской свалке...

элементы мистики)

0

18

Димка написал(а):

Кристина бросила работу по его просьбе (он обеспечивал небольшую семью всем) и целыми днями заботилась о его благополучии и хорошем настроении.

человек не птичка что б держать его в клетке.....даже золотой.....

0

19

Димка написал(а):

Любовь уходит однажды ночью, когда все спят, неслышно закрыв за собой дверь….

красиво....сказано.

0

20

Я появился совсем недавно. Сейчас я сижу у мамочки в животике, но через девять месяцев я появлюсь на свет. Мне тут так хорошо и удобно! Мамочка заботится обо мне, часто она включает спокойную музыку, и я наслаждаюсь вместе с ней и иногда засыпаю. Каждый вечер приходит с работы папа. Он обнимает мамочку и гладит животик, в котором живу я. Когда я появлюсь на свет, у нас будет самая счастливая семья, я ведь уже так сильно их люблю!

Моя мама большую часть времени проводит дома. Но с часу до пяти она уходит на работу в школу. У нее сейчас не очень много учеников, но зато они очень сильно любят мою мамочку. Ну, ничего, когда я рожусь, я буду любить ее еще больше. После школы моя мама приходит домой и кушает, а вместе с ней кушаю и я. Все всегда такое вкусное! Потом моя мамочка смотрит телевизор и вяжет, затем готовится к урокам. А вечером приходит папочка, и они идут спать. Так обычно и проходят дни. Мой папа старается во всем угодить мамочке. Он такой добрый! Скорей бы мне родиться, я бы каждый вечер их обнимал, целовал, а потом бы заползал к ним в постель, и они бы со мной играли. Вот было бы здорово!

С каждым днем я расту все больше. У меня начинают появляться ручки и ножки. Я все вижу и чувствую, а мои родители, наверное, этого не знают. Как интересно! Я могу видеть, что они делают, а они не могут заглянуть в животик и увидеть, как я машу им ручкой и улыбаюсь. Мне так весело и так хорошо! Мне иногда хочется вылезти из маминого животика ночью, поцеловать мамочку с папочкой и забраться обратно, потому что я еще маленький, а маленьким детишкам положено сидеть в животике. Иногда мою маму навещает бабушка. Она очень нежная и заботливая. Бабушка приносит маме еду, хотя ее и так в доме полно, а еще пеленки и одежду для меня, хотя они еще не знают, кто родится, мальчик или девочка. Мне так приятно, что они все думают обо мне и заботятся. Как же все-таки хорошо быть маленьким ребеночком и сидеть в уютном и мягком животике...

Прошел месяц. Я становлюсь все больше и больше. У меня уже появились любимые блюда, которыми кормит меня мамочка и музыка, которую она часто слушает. А еще мой папочка вчера прислонил ухо к маминому животику и слушал, как я там поживаю. Было так здорово! Я дотронулся рукой до маминого животика и пошевелил пальчиками. А папа сказал, что услышал, как я дышал. Вот глупенький!

Сегодня у мамы не было уроков, потому что ученики уехали на экскурсию, и она пришла домой пораньше. Она открыла дверь и увидела там папу с какой-то девушкой. По-моему, она тоже была нежной и ласковой, как мама, потому что папа обнимал ее, целовал и улыбался. Но мамочке она почему-то не понравилась. Она начала кричать на папочку. Девушка в это время быстро собрала вещи и убежала, а мама с папой стали ругаться. Я еще никогда не видел, чтобы они ссорились. Мама громко кричала и била папочку по лицу. Папа обиделся и куда-то ушел, а мама крикнула, чтобы он больше не приходил. Потом она села в кресло и расплакалась. Мне было ее так жалко. Я так хотел ей чем-нибудь помочь, но не мог. Я тогда решил, что когда появлюсь на свет, я всегда буду успокаивать мою милую мамочку и она никогда-никогда не будет плакать. Ведь я ее так люблю!

Первый раз в ее животике мне стало как-то неуютно. Почему-то заболела левая ручка. Может, это оттого, что мама плакала и нервничала? Она вдруг встала с кресла и начала ходить по комнате, а слезы все равно капали из ее глаз. Мне уже захотелось кушать, а мамочка, кажется, совсем об этом забыла. Странно, раньше такого никогда не было. Но ничего, я еще потерплю, главное, чтобы мамочке стало легче, и она помирилась бы с папой.

Сегодня мамочка легла спать одна, папа так и не пришел. Было очень неуютно без него, и я расстроился. А еще мамочка очень плохо покормила меня, съев какие-то сушки, мне было очень тяжело ими питаться, да к тому же они были какие-то невкусные. Скорее бы они с папой помирились... Бедная мамочка, она не может заснуть и снова плачет. Как мне хочется вылезти из животика и обнять ее своими маленькими ручками. Может, ей стало бы легче...

Настало утро. Мама уже проснулась, но все равно лежит на диване. Я опять проголодался. Почему она не обращает на меня внимания, почему не заботится так, как раньше. И где мой папочка, я ведь уже так сильно по нему соскучился!

Вот, наконец, мама встала с дивана и пошла на кухню. Может, она меня покормит! Нет, она садится на стул и опять рыдает. Так и хочется сказать ей : "Мамуля, не плачь, ведь у тебя же есть, ведь я же не могу без тебя и очень люблю". Я медленно глажу ручкой ее животик и шепчу ей нежные слова. Как жаль, что она ничего не слышит...

Мама открывает ящик, что-то берет и щелкает зажигалкой. Интересно, что она дела... Тьфу, я задыхаюсь. Что это, Господи, какая гадость! Что она делает! Что это за дым! В маленьком уютном животике, где я живу, никогда этого не было! Фу! Мне так плохо, дым режет глаза и я кашляю. Мамочка, пожалей меня, что ты делаешь, мне так неприятно. Но нет, она не слышит меня и вдыхает в себя какую-то дрянь. Я расстраиваюсь и начинаю плакать. Мамочка хватается за живот. Ее тошнит. Наконец-то она перестает курить. Но дыма в ее животике так много! Я дую на него и он медленно уходит. А мамочка опять плачет, и я плачу вместе с ней, потому что от этого ужасного дыма я кашляю и у меня начинает болеть сердечко.

Мама покормила меня, но опять, к сожалению, не тем, чем бы мне хотелось. Почему неожиданно все так резко изменилось? Может, я чем-то обидел мою любимую мамочку, но вот чем? Мама не пошла сегодня в школу. Вместо этого она осталась дома и проплакала весь день. Мое сердечко разболелось еще сильнее. Она опять вдыхала какую-то гадость. Мне все больше и больше хочется куда-нибудь убежать из ее животика. Тут стало совсем неуютно. Здесь плохо пахнет, и дым режет глаза, а еще я очень хочу есть...

Сегодня мамочка проснулась рано. Ей не спалось. Она покормила меня чем-то. Было не очень вкусно, но зато это лучше того, что было раньше. Теперь мне хочется пить. Мама, как будто прочитав мои мысли, подходит к холодильнику и достает какую-то бутылку. Она наливает в маленький стаканчик какую-то прозрачную жидкость. Я так рад. Наконец, она вспомнила обо мне, наконец, она будет заботиться обо мне так же, как и раньше. Мама подносит стакан ко рту и резко опрокидывает его вовнутрь. Боже, какая отрава, какой ужасный вкус! Я тут же выплевываю это. Мне очень противно и обидно. Зачем мама так мучает меня, неужели ей все равно, что со мной будет?... Нет, так не может быть. Она любит меня так же сильно, как и я ее. Она не может желать мне зла. Просто ей плохо. Но я все равно не понимаю, неужели ей лучше оттого, что она пьет какую-то отраву и наполняет животик, в котором я живу, едким дымом? Как ей может быть лучше оттого, что причиняет мне вред? Нет, раньше она была не такой. Неужели так будет всегда? Я очень этого не хочу, я не выдержу этого...

Проходит еще несколько дней. Все стало еще хуже. Мамочка почти не кормит меня, лишь вдыхает дым, пьет и целыми днями лежит на диване и плачет. Мне очень плохо. Часто болит голова и сердечко, иногда меня тошнит. В когда-то нежном и мягком животике стало просто невозможно! Я часто стучу по нему своими ручками и надеюсь отсюда выбраться. Но это, увы, невозможно. Я задыхаюсь тут. А папочка так ни разу и не навестил нас. Может, он разлюбил нас, и мы стали ему просто не нужны? Нет, так не может быть, он ведь так заботился о нас до того, как поругался с мамой. Что же все-таки произошло? До меня нет никому дела. Я сижу и плачу. Мне здесь так одиноко...

Прошло еще несколько дней. К нам приезжала бабушка. Она о чем-то долго спорила с мамой, и бабушка уехала от нас вся в слезах. Чем мама ее так обидела? И поругались они из-за ерунды. Сначала они просто мирно беседовали, а потом мама сказала всего лишь одно слово и бабушка заплакала. Я вообще ничего не понимаю. Что же она

сказала?... "Надо делать апорт" или "аборт"... А, точно не помню, да это и не важно. Разве может быть что-то хуже, чем вдыхать дым и испытывать тошноту от дурацкого напитка? Скорее бы мама взяла себя в руки, со всеми помирилась и все было бы так же хорошо и спокойно как раньше...

Мамуля опять проснулась рано и забыла покормить меня. Но я больше не плачу. Я привык, что на меня не обращают внимания. Мама оделась и куда-то пошла. Она шла и плакала, а прохожие оборачивались в ее сторону и о чем-то шептались. Мама подошла к какому-то неизвестному зданию. Перед входом она перекрестилась и повязала на голову платок. Внутри было много людей. Некоторые ставили свечки, некоторые молились. Мамочка взяла свечку, поставила ее перед иконой и стала кого-то умолять, чтобы он ее простил, что она не хочет что-то делать, но у нее нет иного выхода. Как странно мама себя ведет, она раньше никогда не ходила сюда. Странное место, но оно мне нравится. За что же мама просит прощения? Может, за то, обидела меня и не покормила? Неужели, она одумалась и вернется к папочке? Неужели все еще может быть хорошо?...

Наконец, мамочка закончила молиться и вышла из здания. На улице она сняла платок, положив его в сумочку, поймала машину и куда-то поехала.

В машине меня начинает укачивать. Сильно кружится голова. Мне снова плохо. Наконец, машина останавливается, и мама выходит у какого-то здания, еще более странного, чем первое. Вокруг бегают люди в белых халатах и в смешных колпаках на голове. Но мне почему-то страшно и я сжимаюсь в комок. Мама входит в здание и идет куда-то по длинному коридору. Она подходит к человеку в белом халате, он берет ее за руку и ведет в кабинет. Там стоят еще

два врача. Внутри кабинет весь белый, посредине стоит что-то вроде кровати, а над ней горят лампы. Я начинаю бояться еще сильней. Мне так страшно, мамочка... Почему-то снова начинает болеть сердечко...

Врачи сажают маму на эту странную кровать, которую они называют "операционным столом", закрывают дверь в кабинет и начинают к чему-то готовиться. Один из врачей приносит железный поднос, на котором разложены зловещие предметы: какие-то ножи и огромные щипцы. Господи, что они собираются делать?... Что все это значит, что делает здесь моя мамочка?... Она захотела напугать меня? Не надо, любимая моя, я и так уже очень напуган. Я так хочу скорее родиться, подрасти и помочь тебе, только не давай этим врачам ничего со мной делать, прошу тебя, ведь я так сильно тебя люблю!...

Неожиданно врач берет шприц и что-то колет моей мамочке. Через несколько минут она засыпает. Но я не сплю, я все вижу, все чувствую... Врачи берут в руки свои зловещие инструменты и склоняются над мамочкой. Боже, что происходит?....Почему мне так страшно, почему у меня текут слезы и так щемит мое маленькое сердечко?...Отчего так пугающе горят эти лампы, а их свет будто прожигает меня насквозь? Что задумали эти люди в белых халатах, к чему они так готовятся и зачем они усыпили мою мамочку?... Она же ведь никогда бы не допустила, чтобы со мной сделали что-нибудь плохое, она ведь любит меня...

Вот врач берет щипцы и погружает их в мамочку. Господи, они уже около меня! Я сжимаюсь еще сильнее, чтобы они не достали меня. Но они все-таки задевают мою ножку и из нее сочится кровь. Боже, как же больно...Я хватаюсь за свою ножку и пытаюсь как-то остановить кровь. Но все бесполезно -- рана слишком глубока... Как могут они протыкать мою нежную кожу своими железными щипцами. Мне ведь так больно, почему они такие жестокие и бессердечные?...Мамочка, где же ты, почему ты спишь и не остановишь их?... Я лучше останусь в этом грязном и дурнопахнущем животике, но я не хочу умирать...Не надо пожалуйста...И я снова плачу, а безжалостные щипцы наносят мне следующий удар, на этот раз в беззащитную грудку...

Крови все больше... Я чувствую, что умираю... Как же мне больно, Господи, зачем они так поступают со мной, в чем я виноват?...За что мне такие мучения?...Я уже не плачу- я кричу, хотя сил все меньше и меньше, и я чувствую, как жизнь постепенно уходит из меня...

Вот щипцы появляются вновь. Я из последних сил кидаюсь на них, но сталь намного сильнее моих неокрепших маленьких ручонок. Щипцы перехватывают мою тоненькую шейку и тянут наружу. Сопротивляться и плакать нет сил. Меня все равно никто не услышит. Я задыхаюсь, кровь брызжет из моего тела. Врачи извлекают меня из маминого животика, но я уже мертв...

Врачи равнодушно смотрят на мои останки и без зазрения совести кидают их в мусорное ведро, а маму, спустя некоторое время, перевозят в другую палату. Скоро она проснется и пойдет домой. Все будет как раньше, лишь меня уже никогда больше не будет в ее животике, я никогда не рожусь и не подрасту... Я навсегда останусь здесь, в мусорном ведре... Я никогда не смогу обнять ее, прижать к себе и поцеловать. Я никогда не пойду в садик и в школу... Моя мамочка никогда не увидит моих первых шагов, не услышит моих первых слов и никогда так и не узнает, как сильно я ее любил....
(c)

0

21

:( Это чудовищно(((((((((((((((((((((((((((

0

22

интуитивное, сожмет  в груди,  дыхание затая, секунда другая, замерев........ а только ветер в лицо, а только он и мысль успокоенья и разочарованья и где то даже чуточку сожаленья и надежды, а ВДРУГ ЭТО БЫЛО ОНО ТО ЧТО НУЖНО !!!!!!!  То что не возможно выразить. То что на устах на краешке губ готовое сорватьваться, но не дано. И снова серое над головой и снова день прошел, а завтра.......в том же месте в тот же час, затаив дыханье ждешь повторенья замедлив шаг но ветер, что в лицо был унес все безвозвратно.......................................................................................................................

мимоходом мысль пришла и укатилась так и не сказав конец

0

23

Человек живет в своем вымышленном мире и думаю иначе не может быть. Лишь изредка, буквально на мгновение, мимолетно человек выходит из Своего мира в реальный. Всегда даже если этот придуманный мир и рушится то мгновенно создается новый. Мы находим тысячу оправданий правдивости и правильности этого своего мирка, но в резудьтате плывем по реальному миру не замечая его, а может быть он на самом деле прекрасен ?!!! А может быть......... Я С УДИВЛЕНЕИЕМ ПОНЯЛ ЧТО Я НЕ ЗНАЮ НАСТОЯЩЕГО МИРА я  с удивленеием осознал, что всячески прятался от него как нашкодивший мальчишка, от своих страхов перед наказанием и  с сожелением понимаю, что и поняв это продожаю прятаться в иллюзии............................

+1


Вы здесь » "СЕАНС ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ" » Стихи и проза » Проза (немного о грустном и серьезном)